Страница 24 из 92
Потом развернулся к стражникам.
— Хорна в нижнюю караульную. Лема — к Миреаде. Никто, кроме меня, Корст и леди Ровеннар, не говорит о том, что произошло у печи.
— А Дорн? — спросила Миреада.
— Дорну сообщат только о складе.
Стражники увели Хорна. Миреада взяла Лема за плечо. Мальчишка посмотрел на меня.
— Меня не отправят в шахты?
Я подошла и присела перед ним.
— Нет.
— Вы правда можете это решить?
Хороший вопрос.
Честный.
— Пока нет, — сказала я. — Но сегодня я могу не дать им сделать это тихо. Иногда с этого начинается власть.
Он не понял всего, но понял главное: его не бросят сразу.
Миреада увела его.
Мы с Таврианом остались у старой печи вдвоем.
Фонарь на полу светил слабо. В темноте его лицо казалось жестче.
— Вы врете мне, — сказал он.
— Я скрываю то, что не понимаю сама.
— Это удобная разница.
— Но настоящая.
Он посмотрел на мою перчатку.
— Если у вас живая истинная метка Астарина, Дорн воспользуется этим. Совет тоже. Люди в городе тем более.
— Поэтому я ее не показываю.
— Значит, она есть.
Я промолчала.
Он сделал вывод сам. И, кажется, сделал его еще раньше.
— Вы понимаете, как это выглядит? — спросил Тавриан. — Новая держательница печати приезжает из дома драконов, скрывает метку, ночью у старой печи появляется драконит, а сама печь отвечает на ее присутствие.
— Это выглядит так, будто меня пытаются подставить.
— Это тоже.
— Тоже?
— Да.
Я устала настолько, что на мгновение захотелось просто снять перчатку и сказать: вот, смотрите все, решайте, виновата я или нет, только перестаньте спрашивать так, будто я сама знаю ответы.
Но я не сняла.
Потому что голос Хальвара еще звучал в памяти: слух о живой метке продали бы дороже корабля.
— Тавриан Шарр, — сказала я. — Сегодня вечером мой муж привел к Совету беременную женщину с меткой истинной. Такой же, как должна была быть у меня. После развода у меня на руке проступил обрывок метки. Я не знаю, что это. Не знаю, почему старая печь отозвалась. Не знаю, что значит кровь печи. Но я знаю, что Северьян, Эрдан Тессар и Дорн хотят, чтобы я либо вернулась, либо стала виновной. Мне нужно время, чтобы понять, что происходит. А вам, если вы правда защищаете Армавир, нужно понять, кто ворует со складов и зачем подбрасывает драконит в мои комнаты.
Он слушал, не перебивая.
Это было больше, чем я ожидала.
— Почему я должен верить вам? — спросил он.
— Не должны.
— Тогда что вы предлагаете?
— Проверяйте меня. Но проверяйте и их. Если я лгу, вы это увидите. Если они лгут, вы увидите тоже. Но если вы сейчас решите, что моя метка делает меня врагом, Дорн выиграет без усилий.
Тавриан молчал долго.
Потом повернулся к печи.
— Армавир не любит слабых хозяев.
— Мне уже говорили.
— Но он еще меньше любит тех, кто приходит с чужими цепями.
Я посмотрела на его профиль.
— Я не принесла цепи.
— Пока не доказано.
— Тогда докажем.
Он хмыкнул.
— Вы говорите так, будто мы уже союзники.
— Нет. Так я говорю, когда врагов слишком много, а умных людей мало.
Теперь он действительно почти улыбнулся.
Почти.
— Утром будет осмотр склада, — сказал он. — Официально. Я прослежу, чтобы Дорн не успел вычистить все.
— А неофициально?
— Неофициально я хочу показать вам человека, который знает старые печи лучше всех.
— Остромир Грант?
Он повернул голову.
— Миреада уже говорила?
— В долгах его имя встречалось рядом с кузницами.
— Вы успели прочитать долги?
— Не все. Достаточно, чтобы понять, что ему задолжали за работу, которую никто не должен был проводить, если печи мертвы.
Тавриан посмотрел на меня иначе.
Впервые не как на проблему.
Как на человека, с которым придется считаться.
— Вы замечаете неудобные вещи, леди Ровеннар.
— Поэтому меня и отправили подальше.
— Возможно.
Он поднял фонарь.
— Идемте. До утра осталось мало.
— Я могу еще посмотреть печь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что она уже посмотрела на вас.
Я хотела возразить, но не стала.
В его словах не было красивости. Только осторожность человека, который знает: некоторые вещи нельзя трогать, пока не понимаешь цену.
Мы вышли из старой кузницы.
Когда дверь закрылась, внутри снова что-то едва слышно щелкнуло.
На этот раз я не обернулась.
Утро началось без сна.
К тому времени, как небо за окнами стало серым, я уже сидела в малой счетной комнате рядом с Миреадой, Таврианом, казначеем Ворсом, смотрителем складов под стражей и двумя писцами Дорна. Сам Дорн не пришел. Прислал короткое письмо, где выразил надежду, что “ночное недоразумение не повредило здоровью леди Ровеннар”.
Я попросила Миреаду сохранить письмо.
— Зачем? — спросила она.
— В нем он признает, что ночью произошло недоразумение. Потом пригодится.
Казначей Ворс оказался круглым человеком с влажными ладонями и быстрыми глазами. Он принес ведомости Бергата, но не оригиналы, а переписанные сводки.
Я посмотрела на первый лист.
— Где подписи получателей?
— В архиве, госпожа.
— Я просила ведомости с подписями.
— Ночью было трудно..
— Это не ответ.
Он покосился на Дорновых писцов.
— Оригиналы требуют разрешения наместника.
— Тогда запишите: казначей Ворс отказался предоставить оригиналы ведомостей по поставкам зерна в Бергат, сославшись на распоряжение наместника.
Один из писцов замер.
— Это не протокол, госпожа.
— Теперь протокол. Пишите.
Он посмотрел на Тавриана.
Тавриан сказал:
— Пишите.
Перо заскрипело по бумаге.
С этого началось утро.
Мы проверяли не все. Это было бы невозможно. Но Миреада оказалась права: нужно было дернуть первую нить.
По сводкам зерно в Бергат отправляли трижды.
По складским книгам — дважды.
По портовым накладным мешков было меньше, чем в отчетах.
По расписке возчиков одна партия вообще не доходила до шахтерского поселка, а разворачивалась к частному складу в нижнем городе.
— Кому принадлежит склад? — спросила я.
Ворс вспотел.
— Нужно уточнить.
— Уточняйте сейчас.
— Документы..
— Мне не нужен документ. Мне нужно имя.
Он молчал.
Миреада ответила:
— Торговому дому “Северная мера”.
— Чей он?
— Формально — купца Ольтара Нейса.
— Неформально?
— Племянник Дорна женат на его дочери.
Я записала.
Ворс почти перестал дышать.