Страница 96 из 291
— Но! — Нилрем поднял палец, и лицо внезапно оживилось — не человеческим оживлением, а тем холодным техногенным восторгом учёного, чей эксперимент дал блестящие результаты. — Лично меня это всё не касается. Более того, вы подтвердили, что мои эксперименты увенчались успехом. Солдаты-пустышки эффективны. Они выполняют задачу без эмоций, без сомнений, без необходимости в моральных обоснованиях. Они — идеальные инструменты. И вы, как оператор, доказали, что инструментом можно управлять. Даже таким… сложным.
В его словах не было благодарности. Было профессиональное удовлетворение. Мы были для него живым доказательством работоспособности его теории. И не более того.
Затем он резко хлопнул в ладоши. Звук был оглушительно громким в тишине лаборатории, отчётливым, как выстрел. Я вздрогнула, сердце на мгновение выпрыгнуло из груди. Это был жест не для привлечения внимания, а для подчёркивания своего следующего заявления. Жест ребёнка, требующего, чтобы на него смотрели.
— Лично я, — заявил Нилрем, и в его глазах блеснул тот самый холодный, самодовольный огонёк, — передам Королю свои восторженные отзывы. О вас. О результатах миссии. О… эффективности предоставленных ресурсов.
Он снова сделал паузу, и взгляд, скользнув по мне, вернулся к Каллану. Последние слова произнёс медленно, с едва уловимым, но зловещим намёком:
— И о ваших спутницах. Обеих.
Меня пронзил ледяной страх. Это было не просто упоминание. Это было предупреждение. Наблюдение за нами не прекратилось. Оно, возможно, только началось. Мы были интересны — как переменные, как потенциальные объекты для изучения.
Нилрем махнул рукой, отворачиваясь. Его интерес к нам иссяк.
— А теперь кыш. У меня много работы. Новые образцы ждут адаптации.
Это было откровенное, унизительное изгнание. Нас выпроваживали, как назойливых мух. Наша функция была выполнена, данные собраны. Теперь мы были ему не нужны.
Каллан развернулся и пошёл к выходу, не сказав ни слова. Лицо его было каменным, но в уголке глаза, который я мельком увидела, читалась такая глубокая, выжженная усталость и отвращение, что стало физически больно. Я кинула последний взгляд на Нилрема — он уже склонился над своим металлическим созданием, снова погружённый в работу, — и поспешила за Калланом.
Мы вышли в коридор из чёрного стекла. Дверь закрылась за нами, отрезав царство безумия, но не принеся облегчения. Теперь предстояло идти к лорду Феллхарту. К следующему этапу поглощения.
Дорога через Капитул казалась бесконечной. Мы шли теми же коридорами, мимо тех же залов с писцами, мимо тех же высоких, пустых пространств, где нашёптывала свою ледяную песню тишина подавления. Но теперь наше восприятие изменилось. Мы не были просителями, бредущими в неизвестность. Мы были теми, кто отчитался, кто выполнил грязную работу. И система относилась к нам соответственно.
Если раньше на нас смотрели с холодным безразличием, то теперь в этом безразличии сквозило нечто иное — лёгкое, едва уловимое признание. Не уважение — никогда. Признание функциональности. Мы были инструментами, которые вернулись на место после использования. Нас не приветствовали, но и не преграждали путь. Двери открывались сами, стражи отступали, служители в серых рясах проходили мимо, не глядя, но и не становясь на пути. Мы были частью процедуры. И процедура должна была быть завершена.
Наконец мы подошли к знакомой массивной двери из тёмного дуба с тяжёлыми железными скобами. Табличка из полированной бронзы гласила: «Зал допросов по делам знати и офицерства». Но дверь была не закрыта, как в прошлый раз, когда мы томились в ожидании. Она стояла раскрытой нараспашку, будто нас ждали. Или будто наше появление было настолько предсказуемо, что даже не требовало формальностей.
Я заглянула внутрь, и сердце ёкнуло. За тем же массивным письменным столом из тёмного дуба, заваленным бумагами и свитками, сидел лорд Феллхарт. Он был погружён в чтение какого-то фолианта, его сухое, пергаментное лицо, испещрённое сетью морщин, склонено над страницами. Глаза цвета выцветших чернил — тусклые, водянистые, почти прозрачные — прикованы к тексту.
Мы вошли. Каллан остановился перед столом, я осталась чуть позади, чувствуя себя лишней, но понимая, что уйти не могу. Феллхарт не поднял головы сразу. Он дочитал абзац, сделал пометку на полях тонким жёлтым пальцем и только затем медленно, будто с неохотой, оторвался от чтения.
Его водянистые глаза поднялись и встретились со взглядом Каллана. В них не было ни приветствия, ни оценки, ни даже простого узнавания. Лишь холодная, аналитическая отстранённость. Он смотрел на Каллана как на документ, который нужно завизировать.
Не говоря ни слова, Феллхарт протянул руку через стол. В его тонких, костлявых пальцах был зажат сложенный пергамент, опечатанный массивной печатью с гербом Арториусов — единорогом. Он протянул его Каллану, не вставая, не меняя выражения лица.
Каллан взял пергамент. Его пальцы в перчатках, забрызганных высохшей грязью и тёмными пятнами, сомкнулись на белом чистом листе. Контраст был болезненным.
— Что там, мой лорд? — спросил Каллан. Голос был ровным, холодным, но я слышала в нём лёгкую, почти неуловимую хрипотцу напряжения. Он знал, что это будет что-то унизительное. Но даже он, кажется, не был готов к тому, что услышал.
Феллхарт откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его водянистые глаза смотрели на Каллана без эмоций, но где-то в глубине, как в мутной воде, мелькнуло нечто — не злорадство, а скорее холодное, циничное понимание абсурдности происходящего.
— Разрешение на ремонт вашего фамильного поместья, господин рыцарь, — произнёс он своим сухим, безжизненным голосом, похожим на шелест переворачиваемой страницы. — Выделены материалы из казны. В ограниченном количестве, разумеется. Достаточно, чтобы починить прохудившуюся крышу и залатать самые кричащие дыры в стенах.
Он сделал паузу, давая словам повиснуть в ледяном воздухе кабинета.
— Ваш… отец, — продолжал Феллхарт, и в голосе при слове «отец» прозвучал лёгкий, ядовитый оттенок, — доволен проделанной работой. Сочёл, что вы проявили должное усердие и лояльность. Пожелал поощрить.
Пауза стала ещё тяжелее. Казалось, воздух в комнате сгустился, превратившись в сироп, в котором трудно было дышать.
Феллхарт наконец отвел взгляд от Каллана, посмотрев куда-то в сторону, будто разговаривая с кем-то невидимым.