Страница 82 из 291
Она уже проснулась. Жевала длинную полоску вяленого мяса и наблюдала. Поза была расслабленной, почти небрежной, но глаза… глаза оставались острыми, как у хищной птицы. Они скользили по Каллану, по солдатам, по мне, замершей в своём углу. Она видела всё: след на его лице, моё избегание взгляда, напряжённую тишину, висевшую между нами. Видела, как её тонкие брови чуть приподнялись, как уголок рта дёрнулся в едва уловимой, понимающей гримасе. Она складывала пазл. И, судя по всему, уже сложила.
Каллан остановился перед ней. Не садясь, не снижаясь до её уровня. Смотрел на неё сверху вниз, лицо обращено к ней, но взгляд, казалось, проходил сквозь, упираясь в ствол дерева за её спиной.
— Лагерь банды, — произнёс он ровным, сухим, лишённым интонаций голосом, как будто зачитывал протокольный доклад. — Две лиги к юго-востоку. Сухой овраг, выход к ручью. Два десятка человек, возможно больше. Спит большая часть. Часовые — трое, расположены небрежно.
Он сделал паузу, дав информации впитаться. Рилет перестала жевать; лицо её стало серьёзным, деловым.
— Мы идём пешком. Бесшумно. Вернёмся к полудню, если всё пройдёт по плану. — Перевёл взгляд прямо на неё, и в глазах на секунду мелькнуло не предупреждение, а напоминание. — Оставайтесь здесь. Шуметь — минимум. Костра не разжигать. Если услышите бой — не лезть. Если к полудню нас не будет… действуйте по своему усмотрению. Но Карн-Дум не вариант.
Он не стал объяснять, почему. Не стал уговаривать или давать обещания — просто изложил факты. И в этих фактах заключалась вся безрадостная правда нашего положения: мы были привязаны к нему, как к якорю в бушующем море системы. И если якорь исчезнет — нас смоет.
Рилет медленно кивнула. Не слово согласия, не благодарность за заботу — просто констатация: поняла.
— Удачи, — сказала она просто, и в голосе не было ни сарказма, ни подхалимажа. Лишь грубая честность. В её мире пожелание удачи перед делом было такой же формальностью, как проверка оружия.
Каллан не ответил. Он уже развернулся, отошёл на несколько шагов к центру поляны — туда, где его солдаты выстроились в ровную, бездушную шеренгу. Восемь пар пустых глаз уставились не на него. На жезл в его руке.
Он поднял его. Не высоко, просто на уровень груди. Пальцы сжали металл так, что костяшки побелели. Он закрыл глаза на секунду — не для концентрации, а, казалось, чтобы подавить какую-то волну тошноты, отвращения к тому, что сейчас произойдёт. Потом открыл. И сжал жезл сильнее.
Синий кристалл на его конце вспыхнул — не ярко, не ослепительно, а тусклым, болезненным светом, словно гниющая древесина в тёмной воде. От него к каждому из солдат потянулись тончайшие, почти невидимые при дневном свете нити синего сияния, как тогда, в лаборатории Нилрема. Я видела, как они впиваются в лбы, в грудь, как те вздрагивают — не всем телом, а мельчайшим, судорожным подёргиванием мышц лица, будто по ним пропустили слабый разряд тока.
Никакой команды вслух не последовало. Ни кивка, ни жеста, лишь мысль, переданная через этот проклятый артефакт. И солдаты отреагировали.
Одновременно. В абсолютной синхронности.
Разом повернулись на сто восемьдесят градусов, их сапоги шуршали по сухой траве в унисон. И двинулись — не строем, не колонной, а растворились в предрассветных сумерках, как призраки. Один свернул влево, между деревьями, другой — вправо, в кусты, третий пошёл напрямик, его серая униформа сливалась с серым светом зари. Они не бежали, не крались в привычном понимании — просто исчезали, становясь частью леса, частью тени, частью наступающего утра. Бесшумно. Без единого звука.
Это было самое жуткое. Не громкая атака, не боевой клич — тихое, методичное, неотвратимое рассеивание смерти по окружающему ландшафту.
Каллан стоял ещё секунду, глядя на то место, где только что были его солдаты. Спина напряжена, плечи подняты. Он снова сжал жезл, и кристалл погас. Затем обернулся.
И его взгляд — быстрый, резкий, как удар кинжала — метнулся в сторону лагеря. Не на меня, не на Рилет. В нашу сторону. Будто он хотел что-то увидеть, что-то запомнить в последний момент. Или будто прощался.
На его лице, освещённом теперь холодным, безжалостным светом наступающего дня, не было ничего: ни сожаления, ни решимости, ни страха. Только пустота — но не та, искусственная, что была у его солдат, а выстраданная, выжженная изнутри.
Потом он развернулся и шагнул в лес, туда, куда ушли первые солдаты. Тёмная фигура слилась с тенями между деревьями, и через мгновение его уже не было видно. Он ушёл. На убийство — весь в своей броне, со своим стыдом, со своей внутренней битвой и с восемью бездушными убийцами на привязи.
Я медленно поднялась, отряхнула плащ. Тело ныло, голова была тяжёлой, как после долгой болезни. Подошла к холодному пепелищу костра, села на камень напротив Рилет. Она доедала полоску мяса, не глядя на меня, ковыряя другой рукой палочкой в золе — будто пытаясь разжечь хоть искру.
Прошло несколько минут. Тишина давила, становилась невыносимой. Нужно было её нарушить — хоть чем-то.
— Думаешь, они справятся? — спросила я наконец, и голос прозвучал хрипло.
Рилет подняла глаза. Взгляд был спокойным, оценивающим.
— С бандой? — фыркнула она. — Да запросто. Эти его куклы-солдаты. Не будут бояться, не будут сомневаться, не станут жалеть. Для них это как срубить дерево или забить скот. Банда Лоуренса — обычный сброд, пьяницы и трусы, которые нападают, только когда уверены в победе. Против таких врагов у них нет шансов.
Она отломила ещё кусок мяса, пожевала, глядя на меня поверх кострища.
— Другой вопрос — что с ним будет после. — Кивнула в сторону леса, куда ушёл Каллан. — И что с нами. Если он вернётся весь в крови, но живой и довольный, Капитул получит то, что хотел. И нас, возможно, оставят в покое. Ненадолго. Если же он вернётся сломанным… или не вернётся вовсе… — Пожала плечами. — Тогда нам действительно стоит собирать манатки и валить на восток. Пока Силерус или власти Капитула не решили, что мы лишние свидетели. И… долги погасить пока не выйдет.
Она говорила спокойно, почти бесстрастно, как о погоде или о ценах на рынке. В этом не было цинизма — лишь выстраданная годами выживания прагматичность. Она давно перестала удивляться жестокости мира; просто учитывала её в своих планах.
Помолчали ещё. Ветер шелестел верхушками сосен, где-то далеко прокричала птица — резкий, одинокий звук, подчёркивающий тишину.