Он точно всего лишь принц? Том 2: Кинжал и роза

Глава 9.2

Сон — если это можно было назвать сном — напоминал утопание в вязкой чёрной смоле. Сознание то проваливалось в бездну обрывочных кошмаров, то выныривало на поверхность, в холодную, густую реальность ночи. Тело, затекшее и одеревеневшее от неудобной позы, ныло каждый раз, когда приходила в себя. Но возвращаться было страшнее, чем оставаться в полудрёме, потому что вместе с реальностью приходила и память: о его губах, жёстких и требовательных, о вкусе железа и горечи, об оглушительном звуке своей же ладони, ударившей по его лицу.

Я лежала, уткнувшись лицом в складки плаща, и пыталась дышать ровно. Внутри всё перевернулось с ног на голову. Ярость улеглась, оставив тяжёлый, кислый осадок стыда и растерянности. Не за удар — нет, удар был заслуженным, необходимым. А за… за что? За то, что допустила такую ситуацию? За то, что где-то в глубине, под всеми слоями шока и злости, мелькнуло нечто другое — миг страшного понимания его боли? Миг почти похожий на… жалость? Нет, не жалость. Признание. Признание того, что мы были в чём-то похожи. Оба изгои. Оба с тайнами, которые могли уничтожить. И этот миг признания, смешанный с насилием, оказался отвратителен и пугал больше всего.

В лагере стояла абсолютная тишина. Даже солдаты, казалось, замерли в ожидании. Даже природа не решалась нарушить этот гробовой покой. И в этой тишине я снова почувствовала его присутствие — не физически, он сидел далеко, у потухшего костра, спиной ко мне, но напряжение, исходившее от него, было осязаемо, как холодный ветер. Стена. Между нами теперь воздвиглась стена — высокая, ледяная и абсолютно непреодолимая. И я сама, своим ударом, заложила в её основание последний камень.

Я не знала, сколько прошло времени — час, два. Небо на востоке начало чуть светлеть, но не голубым или розовым светом утра, а странным, серо-сизым оттенком, будто ночь не хотела уходить, а лишь слегка разбавила свою черноту пеплом. Воздух стал холоднее, влажнее, в нём появился металлический привкус предрассветной росы. И тогда раздался звук.

Не голос, не шаги. Металлический, мерный лязг. Тихий, но чёткий, как удар колокольчика в безмолвном соборе.

Чинк. Чинк. Чинк.

Я открыла глаза, не поднимая головы. Сквозь щель между плащом и землёй увидела сапоги — чёрные, практичные, покрытые тонким слоем дорожной пыли, но начищенные до матового блеска там, где не было грязи. Они двигались медленно, размеренно, от одного солдата к другому.

Каллан.

Он был уже в полном доспехе: кольчуга, нагрудник из кожи с едва видным гербом, наручи, поножи. Всё сидело на нём идеально, будто вторая кожа, и в этом холодном, предрассветном свете металл отдавал тусклым, смертельным блеском. Плащ с ящерицей был закреплён на одном плече, не мешая движениям. На поясе — меч в ножнах. В правой руке — жезл с синим кристаллом, сейчас не светящимся.

Он подошёл к первому солдату, стоявшему неподвижно, как столб. Не сказав ни слова, Каллан поднял руку и потянул за ремень, крепящий нагрудник солдата к кольчуге. Проверил пряжку — крепко ли застёгнута. Затем провёл указательным пальцем по лезвию алебарды, которую солдат держал вертикально. Проверка остроты. Потом перешёл к следующему.

Это было жуткое зрелище — не проверка бойцов командиром, а инспекция инструментов мастером. Механическая, безэмоциональная процедура. Он не смотрел им в лица; взгляд скользил по креплениям, по кромкам лезвий, по тетивам арбалетов. Не спрашивал, всё ли в порядке, — щупал, дёргал, тестировал.

А они… позволяли. Как манекены. Как вещи. Головы были повёрнуты прямо, глаза смотрели в пустоту. Не реагировали на прикосновения, не моргали, не дышали, казалось, громче. Они были расходным материалом, и он проверял, готов ли этот материал к использованию.

Чинк. Он потянул за кольцо кольчуги у третьего солдата.

Ш-ш-ш. Палец скользнул по лезвию ножа у четвёртого.

Тыц. Короткий, отрывистый щелчок по арбалетной тетиве у пятого.

Каждый звук отдавался в голове, как удар молотка по гвоздю, вбиваемому в крышку гроба — гроба, в котором лежало то, что когда-то было в этих солдатах.

Он приближался. Я замерла, притворяясь спящей, но наблюдая через узкую щель. Его сапоги остановились в шаге от меня. Мельчайшие детали выступили резко: засохшая грязь на подошве, царапина на стальном носке, тонкая трещина на коже голенища. От него пахло холодным металлом и маслом для чистки — видимо, возился с броней и оружием всю ночь.

И тогда я увидела его лицо. Вернее, его часть — он стоял ко мне боком, и в сером свете зари оно проступило из темноты резко, как гравюра.

Он был бледен — бледнее, чем вчера. Кожа казалась почти прозрачной, натянутой на острые скулы и жёсткую линию челюсти. Тени под глазами — глубокие, синевато-чёрные, как синяки. Губы плотно сжаты. Всё лицо превратилось в маску абсолютной, ледяной концентрации. И на этой маске, на левой скуле чуть ниже глаза, отчётливо проступало красное пятно: чёткий, чуть расплывшийся по краям след от четырёх пальцев и ладони. Мой след.

Он не пытался его скрыть — не мазал грязью, не прикрывал волосами. Носил открыто, как клеймо, как напоминание. И в этом заключался какой-то страшный, вывернутый наизнанку вызов. Да, это она сделала. И это — часть того, кто он есть теперь.

Взгляд, холодный и пустой, как у его солдат, скользнул по моей фигуре, закутанной в плащ. Не задержался, не дрогнул. Просто констатировал наличие объекта и двинулся дальше, к следующему солдату. Я для него перестала существовать — не как человек, не как свидетель или угроза, а как элемент пейзажа, как камень на дороге. И от этого игнорирования стало больнее, чем от ночного нападения. Потому что тогда, в своём срыве, он хотя бы видел меня. Сейчас — нет. Была только стена — глухая, высокая, из того же тёмного базальта, что и стены Карн-Дума.

Я закрыла глаза, снова уткнувшись лицом в ткань, и попыталась прогнать ком, вставший в горле. Это не слёзы — это была горечь поражения. Поражения в чём-то, что даже не было битвой.

Когда снова осмелилась выглянуть, Каллан уже заканчивал обход. Подошёл к последнему, восьмому солдату — тому самому разведчику. Проверил его короткий лук, потрогал колчан, кивнул коротким, деловым движением. Затем развернулся и направился не ко мне, а к центру лагеря, где на поваленном дереве, обхватив колени, сидела Рилет.