Страница 79 из 291
И тут из тьмы, из чащи за пределами нашего лагеря, возникла ещё одна фигура. Такой же солдат в серой униформе, с таким же пустым, устремлённым в никуда взглядом. Он шёл прямо, не скрываясь, шаги его были мерными и беззвучными, как у остальных. Разведчик? Раньше я его не замечала. Сколько времени он провёл там, в ночи, выслеживая?
Он подошёл к Каллану, остановился в двух шагах и щёлкнул каблуками — единственный звук, резкий и сухой, точно выстрел. Губы шевельнулись, произнося беззвучный рапорт.
Каллан даже головы не повернул. Лишь слегка кивнул — едва заметное движение подбородка. Разведчик развернулся с той же механической точностью и влился в строй готовящихся солдат, начав проверять оружие. Теперь их было восемь. Восемь пустых сосудов. Восемь идеальных убийц.
Несколько минут растянулись в вечность. Затем Каллан пошевелился — медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом. Сначала поднял голову, потом встал. Его фигура на фоне тлеющих углей казалась огромной, почти монолитной. Он отряхнул плащ, сделал шаг, и нога мягко ступила на землю без единого звука. Начал обходить периметр.
Не так, как обычно делают командиры — не с вопросами, не с ободряющими похлопываниями по плечу. Он шёл мимо них, как мимо деревьев или камней. Взгляд скользил, не задерживаясь, не видя в них людей. Видел только функциональность. Исправность. Готовность. Он был оператором, проверяющим состояние инструментов перед использованием. И от этого становилось ещё страшнее.
Его путь привёл ко мне. Я сидела, замирая, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он остановился в двух шагах, и его тень упала на меня, перекрыв слабый свет углей. Подняла голову, встретила его взгляд. В глазах не было той внутренней бури, которую я видела через Осколок. Осталась лишь ледяная, вымороженная до дна решимость — и усталость, настолько глубокая, что, казалось, она съела изнутри всё, кроме воли.
Он заговорил тихо — голос низкий, хрипловатый от долгого молчания, но абсолютно чёткий, без эмоций:
— Разведчик обнаружил банду. Они в получасе ходьбы к северо-востоку, у подножия каменной гряды. Спит большая часть. Часовые есть, но их мало и они небрежны.
Сделав паузу, он на мгновение отвел взгляд от меня, скользнул глазами по спящей Рилет, потом вернулся.
— План меняется. Выдвигаемся до рассвета, через три часа. В предрассветном сумраке их реакция будет замедлена. Вы с сестрой останетесь здесь. Ждите.
Ещё пауза, более тяжёлая. Он сжал жезл в руке, кристалл слабо вспыхнул синим.
— Если к полудню мы не вернёмся — уходите. На восток, в сторону границы с Озёрными землями. Карн-Дум для вас больше не безопасен. Без меня… вы будете слишком заметны. Слишком много вопросов.
В его словах не было заботы, не было рыцарского жеста защиты дам. Это был холодный, расчётливый анализ ситуации. Мы были обузой — проблемой, которую он временно прикрывал своим сомнительным статусом. И если его не станет, эта защита исчезнет… Нас либо превратят в «пустых» манипуляциями Нилрема, либо оставят красными разводами на камнях у главных ворот.
Но меня в тот момент задело не это — ни его тон, ни отстранённость, ни взгляд, смотрящий сквозь меня, как сквозь ещё один элемент обстановки. Всё, что я видела в Осколке — его муку, внутреннюю борьбу, чудовищную связь света и тени — клокотало во мне, требуя выхода. Страх, ярость, отчаяние и какое-то иррациональное, острое сочувствие смешались в один горький коктейль.
Я открыла рот, и слова вырвались прежде, чем ум успел их отфильтровать:
— А что с тобой будет? — голос прозвучал хрипло, чужим. — Если… если оно возьмёт верх?
Я кивнула в сторону его груди, туда, где пульсировало ледяное сердце.
Эффект оказался мгновенным и сокрушительным.
Каллан замер — абсолютно. Казалось, даже дыхание остановилось. Его лицо, до этого бывшее каменной маской, исказилось. Не гневом — нет. На долю секунды в глазах мелькнула чистая, животная паника. Глубокое, бездонное признание: она знает. Она видит.
А за паникой — что-то вроде облегчения. Чудовищного, страшного облегчения от того, что больше не нужно нести эту тайну в одиночку. Но длилось это лишь мгновение.
Потом его лицо вновь стало ледяным, но это уже была не отстранённость — а ярость. Холодная, сконцентрированная, направленная на меня, на ту, что осмелилась перейти черту и коснуться самого сокровенного, самого больного.
Он резко шагнул вперёд. Один шаг — и дистанция сократилась до нуля. Я инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о кору дуба. От него пахло холодным металлом, потом, дорожной пылью и какой-то горечью древности. Воздух между нами наэлектризовался.
Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Голос, когда он заговорил, был не криком, а низким, хриплым шипением — казалось, оно рождалось не в горле, а прямо в той сущности внутри него:
— Ты слишком много видишь. — Каждое слово падало, как камень. — Слишком много спрашиваешь. В нашем мире за такую… проницательность платят кровью. Или памятью. Или душой. Ты хочешь знать, что со мной будет? Посмотри вокруг. На них.
Он резким движением головы указал на солдат, замерших в своих приготовлениях — будто и они почувствовали напряжение.
— Вот что будет. Пустота. Функция. Меня вычистят. Или того хуже.
Это была не угроза — а предупреждение, отчаяние, обёрнутое в злость. Но в его глазах, так близко, я увидела не только это. Увидела ту самую изоляцию, ту боль, которую он нёс годами. Увидела человека, который впервые за долгое время столкнулся не с врагом, начальником или жертвой, а с тем, кто видел его настоящего. И этот взгляд — странная, болезненная связь, возникшая между нами в эту секунду — оказался сильнее ярости.
Что произошло дальше, я до сих пор не могу объяснить рационально. Это не было желанием, не было страстью. Это был срыв — взрыв всего накопленного напряжения, его и моего.
Он не поцеловал меня. Он захватил.
Его левая рука стремительно сомкнулась на моём предплечье — не больно, но с неотвратимой силой, исключавшей сопротивление. Правая ушла за спину, упёрлась ладонью в шершавую кору дуба, загородив отступление. И его губы нашли мои.