Страница 78 из 291
Демон в груди. Глава 9.1
Рощу затянуло чёрным бархатом, густым и непроглядным. Даже звёзды, обычно такие назойливо яркие в чистом небе Авалории, сегодня прятались за рваными облаками — будто и они не желали быть свидетелями предстоящего. Воздух стал тяжёлым от влаги и смутного предчувствия; каждый вдох казался глотком ледяного масла — он заполнял лёгкие, но не давал насыщения. Казалось, сама природа затаила дыхание.
Я сидела, прислонившись спиной к шершавой коре старого дуба; его корни, словно каменные пальцы, впивались в землю у моих ног. Вахта была не моей по плану — Каллан ничего не распределял, я просто оказалась здесь, не в силах сомкнуть глаз. Сон бежал от меня как от огня. Тело ныло от усталости, мышцы горели после долгого перехода, но сознание работало с лихорадочной, болезненной ясностью — будто кто-то прочистил мозг раскалённой проволокой, оставив лишь острые края и сверхчувствительность.
Рилет спала в трёх шагах от меня, завёрнутая в поношенный плащ. Её сон оставался неглубоким, тревожным — тело вздрагивало, губы шевелились, беззвучно шепча. Лицо, обычно такое живое и хитрое, в тусклом свете угасающих углей казалось почти детским, беззащитным. Пальцы судорожно сжимали край ткани — будто даже во сне она пыталась удержать что-то, способное ускользнуть.
Мне вдруг стало её жаль — не как попутчицу, а как человека. Такого же загнанного, так же запутавшегося в чужих сетях. Мы обе были мухами, только её паутина сплеталась из долгов и страха, а моя — из призраков и крови. Какая, в сущности, разница? Итог один — мы влипли.
Но главное внимание, помимо воли, притягивал он.
Каллан де Верн сидел у самого края кострища, где угли уже потухли, оставив лишь горсть тлеющей золы. Он не двигался — совсем. Сидел, склонившись, локти на коленях, руки безвольно свисали между ними. В правой — тот самый жезл с синим кристаллом. Он не смотрел на него, просто держал, будто это было продолжение руки: ещё одна кость, лишняя и ноющая.
Его лицо, освещённое снизу слабым свечением углей, казалось вырубленным из тёмного гранита — резкие скулы, твёрдый подбородок, тонкие губы, сжатые в белую полоску. Но глаза… глаза были открыты и смотрели в никуда, в точку где-то перед собой, в темноту за пределами круга света. В них не было ни сна, ни бодрствования — лишь глубокая, мучительная концентрация, направленная внутрь.
Он вёл безмолвный диалог — не с нами, не с миром, а с тем, что сидело внутри. С тем ледяным сердцем, с той сущностью, что пульсировала в его груди. Я уже видела это через Осколок, но сейчас, даже без чёрного зеркала, присутствие ощущалось почти осязаемо. Воздух вокруг сгущался и холодел. От него исходила тихая вибрация — не звук, а скорее глухой гул, который чувствуешь не ушами, а костями.
Не удержалась. Пальцы сами потянулись к карману, нащупали гладкую, ледяную поверхность. Не вытаскивая Осколок, я лишь прикрыла его ладонью, направила в сторону Каллана и заглянула краем глаза в отражение, спрятанное в складках ткани.
Монохромный мир артефакта обнажил драму, разворачивавшуюся под спокойной внешностью. Его человеческий силуэт в отражении дрожал, словно мираж в зной. Контуры расплывались, становились полупрозрачными. А в центре груди — то самое «сердце». Оно горело теперь не ровным ледяным светом, а пульсировало неровно, судорожно: вспышки то вспыхивали ослепительной белизной, почти невыносимой для внутреннего взора, то затухали до тлеющего тусклого свечения. И трещины… Они расходились от эпицентра, как паутина, будто удары молота по хрусталю — тонкие, тёмные, глубокие линии, по которым струилось нечто не свет и не тьма, а словно лилово-чёрное инопланетное сияние, от которого сводило желудок. Казалось, ещё немного — и этот хрустальный шар разлетится вдребезги, выпустив на волю то, что было заточено внутри.
И снова эта тень. Отбрасываемая угасающими углями на землю за его спиной, она казалась обычной — просто сгорбленной фигурой сидящего человека. Но в Осколке… в Осколке она жила собственной жизнью. Тот же крылатый, измождённый контур, похожий на скрюченного дракона, выношенного в неволе. И она шевелилась. Медленно, едва уловимо. Её «голова» поворачивалась из стороны в сторону, будто прислушиваясь; крылья, больше напоминавшие сломанные костяные лучи, вздрагивали.
Она была не отражением — она была сущностью. И пребывала в агонии. Движения её излучали такую глубокую, древнюю, нечеловеческую муку, что даже через бездушную поверхность Осколка меня пронзила волна чужого страдания. Она была прикована к тому свету в его груди невидимыми цепями, которые впивались в её эфирную плоть с каждым его болезненным вздохом. Свет и тень. Тюремщик и узник. Или два узника в одной клетке, обречённые мучить друг друга вечность?
Тень резко метнулась в мою сторону.
Я отвела взгляд, судорожно сглотнув. В горле стоял ком. Холод Осколка жег ладонь, но разжать пальцы было невозможно — он оставался окном в истину, ужасную, но единственную. И эта истина открывала: Каллан де Верн не просто сражался с внутренним демоном. Он сам был полем битвы.
В этот самый момент, будто по незримому сигналу, лагерь пришёл в движение.
Никакой команды. Ни единого звука.
Солдаты — те семеро «особых пустых», что до сих пор стояли по периметру, неподвижные, как каменные изваяния, — разом ожили. Нет, не ожили. Запустились, точно сложный механизм, чьи шестерни внезапно пришли в зацепление.
Их движения были абсолютно синхронными, лишёнными малейшей индивидуальности. Один поднял арбалет, проверив тетиву тонкими, точными движениями пальцев. Второй рядом в тот же миг вытащил нож, провёл большим пальцем по лезвию, не глядя. Третий поправил ремень нагрудника, затянув его ровно на одну застёжку. Четвёртый повернулся на месте, осматривая свой сектор — поворот головы ровно на девяносто градусов.
Это была не подготовка воинов к бою. Это был ритуал. Бесчувственный, отточенный, жуткий в своей безупречности. Они были не людьми, а функциональными единицами, выполняющими предписанный алгоритм. И делали всё в полной тишине: ни звяка металла, ни скрипа кожи, даже дыхания не было слышно — лишь лёгкий шорох ткани да едва уловимый скрежет стали о сталь.
От этого зрелища кровь стыла в жилах — гипнотического, отвратительного. Я смотрела, не в силах оторваться, как они — будто марионетки, управляемые одной рукой — совершали однообразные, жизненно важные и при этом абсолютно безжизненные действия. Они не боялись, не сомневались, не надеялись. Просто были инструментами, и кто-то — Каллан или сама система — запустил их на выполнение задачи.