Страница 71 из 291
Но чем дальше, тем больше я понимала страшную вещь: у Феллхарта уже были ответы. Или, по крайней мере, часть из них. Он не просто записывал — он сверял. Его вопросы были уточняющими, ловящими на нестыковках. Когда Каллан упомянул, что один из возниц, старик Шолус, жаловался на боли в спине ещё до выхода из портового города, Феллхарт кивнул и сделал пометку на полях, будто это подтверждало какую-то его теорию. Когда Каллан описал примерное количество нападавших — пять-шесть человек, не считая засады, — Феллхарт беззвучно пошевелил губами, будто сверяясь с внутренним списком. У Капитула уже было донесение. От кого? Выживших не было. Или… или нападение было спланировано. Или Капитул знал о нём заранее.
Феллхарт закрыл папку, отложил её в сторону. Затем взял со стола другой том — огромный, в потрёпанном кожаном переплёте, с позолоченным тиснением на корешке, изображающим герб: ящерицу на горе. Медленно, с почти благоговейной осторожностью открыл его, перелистнул несколько страниц, покрытых плотными колонками текста и геральдическими рисунками.
— Теперь, для полного оформления отчёта, сир де Верн, прошу уточнить некоторые… геральдические нюансы, — произнёс он, и в голосе впервые появился оттенок чего-то — не эмоции, а скорее профессионального интереса коллекционера, рассматривающего редкий экземпляр. — Ваш герб — «Ящерица на Горе». Не самый распространённый в геральдике Арториуса. Вернская долина… любопытное место.
Он поднял глаза с книги и посмотрел на Каллана — не прямо, а как бы сквозь, на пустое пространство за его спиной, где мог бы висеть щит с тем же гербом.
— Ваш дед, лорд Эдгар де Верн, известен как умелый управленец. Скромные, но стабильные доходы. Лояльность трону… на должном уровне. — Феллхарт сделал паузу, перелистнул страницу. — Но интересна, конечно, ваша матушка.
Воздух в комнате, и без того спёртый, стал гуще. Каллан не шелохнулся, но я видела, как побелели его пальцы, впившиеся в колени на слове «матушка». Рилет, сидевшая рядом со мной, замерла, её дыхание стало тише — она словно хищник почуяла секрет.
Феллхарт, не обращая внимания на напряжённость, продолжал своим сухим, безжизненным голосом:
— Ваша мать, известная ткачиха Элейн… славилась своим искусством — её наряды часто закупали для столичных балов. А ещё современники упоминают о её… необыкновенной красоте. Красоте, которая, как известно, привлекает внимание. Очень высокое внимание.
Он снова перелистнул страницу, нашёл нужный фрагмент, провёл по нему тонким, жёлтоватым пальцем, который зачем-то задумчиво помусолил во рту.
— Когда милость высокого покровителя сменяется… охлаждением, последствия бывают суровы. Особенно если получатель милости начинает считать её своей по праву. Требовать и претендовать.
Теперь он поднял глаза и посмотрел прямо на Каллана. Его водянистые глаза были пусты, но в них читалось холодное, безжалостное понимание давнишней ситуации.
— «Опала» — удивительно педагогический инструмент, сир де Верн. Она падает не только на провинившегося, но и на всё его окружение. На весь дом, я бы сказал. Чтобы другим было неповадно мечтать о том, на что у них нет прав. Ни по крови… ни по её отсутствию.
Последние слова он произнёс с едва уловимой, леденящей душу интонацией. Имя Арториуса не было произнесено, но оно висело в воздухе — тяжёлое, ядовитое, как запах миндаля перед смертью. Все всё поняли. Мы с Рилет — уж точно. Вся история Каллана, вся его жизнь, его положение — всё было расписано в этих сухих строчках. Он был сыном ткачихи, известной красавицы, которую соблазнил — или почти соблазнил — король. И когда интерес короля угас, а мать, возможно, попыталась что-то требовать, на весь дом Вернов обрушилась его ярость. Их не изгнали, не казнили — их просто опустили. Лишили милости, оставив лишь призрак былого статуса. Чтобы все видели: вот что бывает с теми, кто забывает своё место. Долина Вернов стала музейным экспонатом, показывающим, каким может быть Арториус.
Комната погрузилась в тишину. Каллан сидел неподвижно, лицо — каменная маска. Но я видела мелочи: капли пота на висках, дрожь в уголке губ, которую он с бешеной силой подавлял. Отклонившись на скамье и немного спрятавшись за Рилет, я навела Осколок на Каллана.
Его человеческая форма будто треснула изнутри. Из неё вырывались клубы боли — тёмно-багровые, почти чёрные, шипящие, как раскалённое железо в воде. И ярость — ослепительно-белые, режущие вспышки. И глубочайшее, всепоглощающее унижение — грязно-жёлтое, липкое, обволакивающее всё. Но в центре его груди, там, где было то ледяное, треснувшее сердце-свет, ничего не изменилось. Оно оставалось замороженным, неподвижным, будто даже эта адская буря эмоций не могла его растревожить.
Феллхарт наблюдал за Калланом несколько секунд, словно давая словам просочиться в самое нутро, достичь нужного эффекта. Затем медленно закрыл том, положил его на стол с тихим стуком.
— Однако, — продолжил он, и голос снова стал безжизненно-деловым, — мы отвлеклись. К делу.
Он взял со стола ещё один лист — бланк с печатями.
— Что касается компенсации за утраченный караван… — вздохнул, едва заметно, будто сожалея о неизбежном. — К сожалению, формальные препятствия не позволяют произвести выплату из казны. Караван не был застрахован через гильдию Капитула, а контракт, как выяснилось, имел… некоторые процедурные недочёты. Ваш наниматель в Стек-он-Тенте при его оформлении не учёл новые поправки к торговому уложению — уж не знаю, намеренно или нет.
Он посмотрел на Каллана, и в его глазах не было ни злорадства, ни сожаления. Лишь факты, как прогноз погоды: дождь. Ничего личного.
— Таким образом, материального возмещения не будет, ни владельцу каравана по причине гибели, ни вам как единственному выжившему. Увы.
Каллан кивнул. Один раз. Резко. Он ожидал этого. Возможно, даже знал.
— Однако, — Феллхарт сложил пальцы домиком, и в его позе появилось нечто, отдалённо напоминающее заинтересованность, — Капитул Карн-Дума ценит… лояльность. И готов предоставить возможность проявить себя. И, возможно, несколько… реабилитировать положение вашего дома. Запрос на это поступил из Святилища.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.