Страница 55 из 291
Это не было живым разговором. Это была запись. Заклинание. Психический вирус, вшитый в сознание. Меня передёрнуло от знакомого ужаса — методы промывки мозгов из моей эпохи хотя бы оставляли место эмоциям: фанатизму, страху. Здесь же царила абсолютная пустота, будто из людей вынули душу, оставив лишь оболочку, запрограммированную на тихое воспроизводство лозунгов.
Дети. Это оказалось, пожалуй, самым жутким. На одном из перекрёстков, во дворике между домами, играла группа детей лет семи-десяти. Они не бегали, не смеялись, не дразнили друг друга. Они сидели в кругу и… молча перекладывали камешки с места на место. Движения были медленными, почти ритуальными. А их глаза… Боги, эти глаза. В них не было ни детского блеска, ни любопытства, ни озорства — лишь та же усталая, покорная пустота, что и у взрослых в сером. Они походили не на детей, а на стариков, заточённых в маленькие тела и проживших не одну жизнь в этой каменной клетке.
Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел от сравнений с самыми жёсткими полицейскими государствами из известной мне истории. Там царили страх, насилие и слежка, но оставалась подпольная жизнь, вспышки ярости, отчаяния, даже бунта. Здесь же воцарилась иная тишина — не та, что предшествует буре, а что наступает после неё, после полного и тотального уничтожения самой воли. Это был не просто социальный контроль, а нечто иное, противоестественное, почти магическое в своей чудовищной завершённости.
В сознании возникла безумная, но оттого не менее убедительная гипотеза: а что, если на весь город наложено слабое, но постоянное заклятье подавления, смирения, покорности? И эти «пустые» люди — не жертвы промывки мозгов, а те, на кого оно подействовало сильнее всего? А те, кто сохранял видимость нормальности — торговцы, стражники — либо сопротивлялись ему силой воли, либо… служили его проводниками?
Мы свернули с Главной улицы в лабиринт более узких и куда менее ухоженных переулков. Здесь пахло уже не показным порядком, а нищетой, тухлой рыбой, мочой и застарелым страхом. Наконец Рилет остановилась у неприметной двери с покосившейся вывеской, на которой угадывался силуэт проржавевшего шлема. «Ржавый Шлем». Название звучало откровенной насмешкой над тем стерильным идеалом, что демонстрировали на главных улицах.
Хозяин, тощий, облезлый человек с глазами-щелками, которые постоянно бегали, словно выискивая опасность, согласился на плату моментально. Он даже не стал торговаться, лишь кивнул и протянул ключ — тяжёлый, заржавленный кусок железа.
— Комната на двоих в конце коридора, дополнительно есть матрас для вашего мужика. Конюшня во дворе. Тишина после заката — давайте без оргий. Вопросов не задавать.
Он выпалил это одним духом и скрылся за занавеской, ведущей, судя по запаху, на кухню.
Комната оказалась такой же простой, как и в прошлых постоялых дворах, но без той странной, аномальной чистоты. Здесь пахло пылью, старым деревом, плесенью и отчаянием. Две узкие кровати с промятыми соломенными тюфяками, грубый стол, замотанная тряпкой свеча в жестяном подсвечнике. Одно окно — маленькое, зарешеченное снаружи, и на три четверти заложенное камнем изнутри, будто кто-то пытался наглухо отгородиться от мира. Через оставшуюся щель просачивался тусклый свет и доносились приглушённые звуки улицы.
Каллан, несколько минут назад с трудом слезший с Гнидки, стоял посреди комнаты, опираясь на спинку стула. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из мела.
— Мне нужно идти, — сказал он глухо, не глядя на нас. — Есть… знакомый. И нужно кое-что проверить. Оставайтесь здесь. Не высовывайтесь. Не привлекайте внимания.
— А долго ты? — спросила Рилет, уже раскладывая свою добычу на кровати и оценивающе разглядывая фиолетовый шёлк.
— Не знаю. До раннего вечера, возможно.
Он сделал шаг к двери — походка была неровной, тело всё ещё дрожало от напряжения и истощения. Но воля, та самая железная пружина, что держала его на ногах в болоте, оставалась натянутой.
— Встретимся у фонтана на главной площади — если не знаете где это, спросите у местных.
С этими словами он вышел, не попрощавшись. Его шаги быстро затихли на скрипучих половицах коридора.
Рилет вздохнула, развалившись на своей кровати.
— Носитель огромных, вонючих проблем, я так считаю. Но пока чужие проблемы — наша защита. И меч у него острый. Полезный союзник, пока не скончается от истощения или не вляпается во что-нибудь смертельное.
Я не ответила. Подошла к окну — к этой каменной щели в каменном мире, прильнула к холодному камню, пытаясь разглядеть улицу. Узкий переулок, грязный, пустынный. На противоположной стене маячили следы давно содранных афиш, похабное граффити, замазанное белой извёсткой, но проступающее сквозь неё, как назойливый призрак.
И тогда я их увидела.
Сначала послышались шаги — не разрозненные, а мерные, тяжёлые, в едином такте. Из-за угла, слева, вышла группа человек в восемь, вся в той же серой унифицированной одежде. Лица пустые, взгляды устремлены в никуда. Они шли строем, по двое, а впереди, задавая шаг, двигался стражник.
Сердце ёкнуло. Это был не просто патруль — это была та самая группа «пустых», виденная на Главной улице, или её точная копия. Но стражник… присмотревшись, я заметила деталь: он был в стандартной кольчуге, но его шлем, деформированный с левой стороны, будто от сильного удара, так и не выправили. Продавленный шлем. Запомнившаяся примета.
И они шли именно по этой улице — по той самой, что вела к «Ржавому Шлему». Минуту назад по ней же ушёл Каллан. Они следовали за ним? Или это просто стандартный маршрут патруля, проходящий через все городские задворки? Совпадение?
Паранойя, до того тихо шевелившаяся на задворках сознания, поднялась и охватила целиком. Она стала физическим ощущением — лёгким зудом под кожей, холодком в основании черепа, сжатием в груди. Город перестал быть просто враждебным окружением, превратившись в живой, дышащий организм, который за нами следил. Каждый камень, каждая замазанная граффити стена, каждый пустой взгляд прохожего — всё это были глаза системы. А мы, трое чужаков с тёмным прошлым и кровью на одеждах, оказались вкраплены в неё, как соринка в идеально отлаженный механизм. Механизм, которому оставалось лишь выбрать: выплюнуть нас или перемолоть в пыль.