Страница 54 из 291
— Ой, да мы просто несчастные кузины с Южных Островов! Заблудились, услышали шум, а там этот ужас! Мы…
— Молчать! — рявкнул на неё Джонас.
Она заткнулась — не от страха, а по расчёту. В глазах промелькнула быстрая оценка: не прокатит.
— Вы, — ткнул он пальцем в меня. — Отвечайте. Кто вы и что видели?
Все взгляды упёрлись в меня. Под плащом по спине пробежал холодный пот, но внутри, в самой глубине, где жила не сломленная даже Дамиэном настоящая я — работник питерской полиции, — всё замерло, превратившись в идеально отполированную линзу. Я опустила глаза, сделав голос тихим, дрожащим, максимально «девичьим»:
— Мы… мы с кузиной, сир. С Южных Островов. Едем на Великий Турнир. Сбились с пути, пошли на шум…
Я описала поляну, опустив свой крик и сосредоточившись на увиденном по факту: перевёрнутые телеги, тела, рыцарь, сражающийся в болоте. Голос нарочито прерывался, слова цеплялись одно за другое, изображая шок. Легенда должна была держаться на простоте и эмоциональной правде, даже если факты приходилось приукрашивать.
Джонас слушал, его каменное лицо не выражало ничего. Когда я закончила, он долго смотрел на меня, будто пытаясь обнаружить фальшь в самой структуре зрачка.
— Южные Острова, — пробормотал он наконец. — Акцент, конечно, странный. Но… сойдёт.
Он кивнул одному из стражников, и тот начал обыскивать наши жалкие котомки, ощупывать потник Гнидки. Нашлось немного еды, одежды, несколько медяков и тот самый фиолетовый шёлк, добытый Рилет. Её огромный рюкзак прощупали, но вскрывать не стали — на него Джонас даже не взглянул.
Всё его внимание было приковано к Каллану. Он подошёл почти вплотную, и теперь в его глазах читалось не просто подозрение, а нечто более личное — смесь ненависти и… страха? Нет, не страха. Осторожности. Как перед зверем, которого официально объявили безобидным, но ты-то знаешь об острых клыках.
— Пропуск дадим, — прошипел он так тихо, что слова едва долетели до нас. — Но запомни, де Верн. Ты здесь не свой. Твоё присутствие… будет отмечено. И доложишь о потере каравана в Капитуле. И о «разбойниках».
Он сделал паузу, впиваясь взглядом в бледное, искажённое усталостью лицо рыцаря.
— И помни — гостеприимство Арториуса имеет пределы. Особенно для тех, чьи дома… ну, ты знаешь.
Это был не просьба и не предупреждение, а ультиматум, обёрнутый в форму вежливости. Прямая, неприкрытая угроза.
Каллан лишь кивнул — один раз, резко. Челюсть сжалась так, что выступили желваки. Но он промолчал.
— Проходите, — громко сказал Джонас, отходя и махнув рукой. Тон снова стал официозно-бесцветным. — Следующие!
Нас пропустили — не как гостей или путников, а как проблему, которую временно впустили внутрь контролируемого периметра, чтобы не возиться с ней снаружи. Как инфекцию, решённую изолировать в пределах лаборатории.
Мы шагнули под сумрачную сень воротной арки, длинной и гулкой, словно туннель. Воздух внутри пах сыростью, конским навозом и холодным камнем. На последних метрах перед выходом на улицу взгляд снова упал под ноги. Здесь, в тени, тёмные разводы на брусчатке проступали ещё отчётливее, гуще. Они вели к стене, где в камне были выдолблены узкие горизонтальные щели — стоки. Для крови, — безжалостно констатировал внутренний голос.
А потом мы вышли, и город охватил нас своими объятиями.
Первое впечатление обманывало нарочитым порядком. Широкая, мощёная булыжником улица (Главная, как гласила вывеска), аккуратные двухэтажные дома из того же тёмного камня с островерхими черепичными крышами. Тротуары подметены, ни мусора, ни бродячих животных. Фонари на кованых столбах — правда, не зажжённые, день был ещё в разгаре. Движение казалось упорядоченным: телеги держались правой стороны, пешеходы шли по тротуарам. Никто не кричал, не смеялся громко. Гул голосов оставался приглушённым, как в библиотеке или… в больнице. Лишь звон кузнечного молота с боковой улицы, скрип колёс и мерный топот патруля нарушали эту искусственную тишину.
С первого взгляда передо мной открывалась идеальная картина процветающего, дисциплинированного города — та, что должна радовать глаз лояльного подданного или восторженного провинциала. Но моё восприятие, уже настроенное на поиск изъянов, заработало с бешеной скоростью, и тщательно возведённая иллюзия стала трещать по швам.
Детали складывались в пугающую мозаику.
Слишком чистые фасады. На Главной улице все дома сияли почти стерильной чистотой. Камень казался неестественно светлым, будто его скоблили щётками с песком. Но на прилегающей улочке, куда свернула повозка, картина резко менялась — фасады там были обычными, потрёпанными, с дождевыми потёками и трещинами. Контраст оказался разительным, будто главную артерию города отдраили к особому событию. Или… смывали с неё следы. Присмотревшись к стенам на углу Главной и боковой, я заметила у самого основания, там, где камень соприкасался с тротуаром, тёмные, влажные полосы — будто их отмывали большим количеством воды, и грязная пена, стекая вниз, не успела до конца высохнуть. Что они пытались смыть? Граффити? Следы крови от стычек? Или нечто менее осязаемое, но куда более опасное для стройного образа — признаки нищеты и отчаяния?
Люди. Именно они выдавали фальшь всей картины. Многие прохожие, особенно одетые в простую, но одинаковую серую одежду из грубой ткани, двигались с пугающей синхронностью — шаг одного размера, руки, качающиеся в едином ритме. Они не смотрели по сторонам, их взгляды были устремлены прямо перед собой в какую-то невидимую точку. Пустые. Отсутствующие. Я задержала взгляд на одной такой группе из трёх человек, пока мы проезжали мимо. Они шли молча. Но вдруг один из них, мужчина лет пятидесяти с лицом словно из воскового изваяния, произнёс, не меняя выражения:
— Урожай нынешний благословен волей Короля.
Ровно через пять шагов, будто по команде, второй, помоложе, повторил той же мёртвой интонацией:
— Урожай нынешний благословен волей Короля.
И ещё через пять — третий.