Страница 279 из 291
— Опять листик проверяешь? — спросил Каллан, затягивая пояс.
— А вдруг за ночь он решил перестать быть загадкой и превратился в инструкцию.
— Не решил?
— Нет. Феи, похоже, тоже считают, что таким как я полезно страдать.
Каллан кивнул на дверь.
— Пойдём вниз. Рилет уже проснулась, значит, завтрак либо готов, либо скоро станет жертвой ремонта.
Я только успела убрать листик, когда снизу донеслось:
— Если кто-нибудь ещё раз скажет мне разводить известь «на глаз», я этот глаз ему и замурую!
Каллан посмотрел на меня.
— Видишь.
— Убедил. Пойдём спасать завтрак.
Во дворе пахло влажным деревом, дымом и свежей штукатуркой. Поместье де Вернов не было замком. Я ожидала чего-то более мрачного — башен, зубчатых стен, галереи портретов, в которой каждый предок смотрит на тебя как на плохо вложенный капитал. Вместо этого получила большой старый дом из серого камня, пристроенный и перестроенный столько раз, что даже Рилет перестала угадывать возраст отдельных стен.
У центрального крыла меняли крышу. Южную галерею уже перекрыли новой черепицей. В конюшне заменили две балки, колодец очистили, кухонную печь переложили, а восточное крыло пока стояло закрытым, потому что денег на всё сразу не хватало даже у Рилет, которая относилась к финансовым ограничениям как к личному оскорблению.
Во дворе она стояла, уперев руки в бока. Рыжие волосы были собраны кое-как, на носу белела известка.
Перед ней переминался плотник лет сорока.
— Я не говорю, что вы вор, — объясняла Рилет с удивительным спокойствием. — Я говорю, что в вашей смете восемьдесят две доски, а привезли семьдесят девять. Это может быть ошибка. Может быть плохой счёт. Может быть божественное вмешательство. Но пока боги не придут и не покажут мне три доски, я заплачу за семьдесят девять.
— Госпожа Склоур, три пошли на распорки…
— Прекрасно. Покажите распорки.
— Их уже сняли.
— Тогда покажите снятые распорки.
Плотник посмотрел на меня с выражением человека, встретившего представителя власти.
Я подняла руки.
— Не ко мне. Я здесь тоже живу за её счёт.
— Наконец-то честный человек, — сказала Рилет. — Иди есть. Элейн уже дважды спрашивала, где вы. А этот господин сейчас вспомнит, куда делись мои доски.
— Твои?
— Я их оплатила.
— Дом вообще-то де Вернов.
— Пока я оплачиваю крышу, дождь будет падать на мою собственность. Я так считаю.
Каллан посмотрел на плотника.
— Три доски вчера лежали у северной стены.
Рилет медленно повернулась к нему.
— И ты молчал?
— Хотел посмотреть, когда вы заметите.
— Алиса, забери своего мужчину, пока я не выставила ему счёт за зрительское место.
«Своего мужчину» я услышала слишком отчётливо. Обычно я бы отшутилась, но на этот раз не захотелось.
— Пойдём, — сказала я Каллану. — Пока нас обоих не внесли в смету.
Он едва заметно улыбнулся.
Столовая де Вернов выглядела так, будто пережила три войны и одну Рилет. Стены ещё сохраняли тёмные прямоугольники на местах снятых гобеленов, зато окна уже закрывались без посторонней помощи, а длинный стол был отскоблен до светлого дерева.
Элейн, мать Каллана, сидела у дальнего конца с чашкой чая и несколькими полосами ткани на коленях. Вблизи сходство с Калланом не бросалось в глаза, пока она не поднимала взгляд. Тогда становилось заметно: та же способность сначала остановить эмоцию внутри, а уже потом решить, показывать её или нет.
— Вы опоздали, — сказала она.
— Рилет задержала, — ответил Каллан.
— Рилет обвиняет плотника в краже трёх досок.
— Они у северной стены.
Элейн посмотрела на сына.
— Ты ей сказал?
— В конце.
— Это уже прогресс. В детстве ты мог молчать часами, если считал, что человек сам должен догадаться.
Каллан сел напротив.
— Теперь я даю людям шанс.
Элейн усмехнулась.
— Великодушно с твоей стороны.
Я взяла хлеб и сыр, наблюдая, как они разговаривают. За месяц я ни разу не слышала от Элейн ласкового уменьшительного имени, не видела, чтобы она тянулась поправить ему ворот или проверить, не замёрз ли он. Их близость, если она вообще восстанавливалась, делала это не через привычные семейные жесты. Они обменивались фактами. Спорили о расходах. Иногда вспоминали что-то нейтральное. И каждый такой разговор выглядел почти буднично, пока не вспоминалось, сколько лет они до этого почти не разговаривали вообще.
— После полудня приедет красильщик из Эстервальской долины, — сказала Элейн. — Если Рилет не успеет с ним поссориться из-за цены.
— Привезёт индиго?
Элейн чуть задержала на мне взгляд.
— Местный краситель. Настоящее индиго сюда почти не попадает.
— А магическую закрепку вы не используете принципиально?
— Потому что нельзя, — спокойно ответила она. — Принципы обычно появляются уже после того, как закон всё решил.
Она снова вернулась к ткани. Не грубо — просто давая понять, что разговор закончен.
Каллан поднялся.
— Проверю людей Феордана.
Я указала ножом на его бок.
— Проверишь. Но сам никого бросать не будешь.
— Для этого есть Феордан.
— Феордан бросает людей слишком далеко.
— Зато правильно.
Он ушёл.
Элейн проводила его взглядом.
— Ты всегда следишь, чтобы он не переоценивал себя?
— Только когда есть шанс снова разодрать швы.
— Значит, почти всегда.
— Примерно.
Она коротко улыбнулась и вернулась к ткани. У Элейн даже улыбка будто долго не задерживалась.
Мы доели молча. Уже когда я собиралась встать, она сказала:
— Алиса, если ты не занята, пойдём со мной в мастерскую. Мне нужен чужой глаз.
Это было максимально близко к приглашению поговорить, которое я от неё слышала.
Мастерская занимала две бывшие гостевые комнаты в западном крыле. Там пахло шерстью, горячим воском, сухими травами и чем-то терпким, от чего щипало нос. У окна стоял большой ткацкий станок. Ещё два поменьше занимали ученицы Элейн — обе ушли завтракать, оставив на рамах натянутые основы.
Элейн разложила передо мной три образца, выровняв их по кромке. Она не просто смотрела на цвет: поднесла каждый к окну, проверила на просвет, потёрла ткань большим пальцем и только после этого отложила два в сторону.
— Какой цвет меньше похож на придворный траур?
Я посмотрела на три варианта тёмно-синего.
— Все похожи на придворный траур.