Страница 278 из 291
Эпилог
Я проснулась от удара молотка.
Не от крика, не от звона оружия и даже не от того особого шороха, после которого тело само решало, что пора хвататься за нож. Просто кто-то снаружи с размаху вогнал железо в дерево. Через секунду удар повторился, потом ещё раз, и с потолочной балки посыпалась тонкая известковая пыль.
Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь.
Молоток. Скрип пилы. Мужской голос во дворе ругался с кем-то из-за длины доски. Из нижнего этажа донёсся голос Рилет, который спорить умел даже с каменной стеной и, подозреваю, однажды выиграл бы.
Рядом Каллан дышал ровно, повернувшись на бок. Одна рука лежала поверх одеяла, другая исчезла под моей подушкой. Я заняла почти две трети кровати, отобрала большую часть одеяла и каким-то образом ещё успела прижать его локоть к матрасу.
За месяц совместной жизни я выяснила о себе много нового. Например, что могу спать крепко, если знаю, кто лежит рядом. И что во сне веду территориальные войны с текстилем.
Вот так плотнее и с более ехидной Алисой:
— Не смей, — сказала я.
Каллан открыл глаза слишком спокойно для человека, которого якобы выдернули из сна.
— Что именно?
— Изображать невинно спящего. Ты не спишь уже минут пять.
Он покосился на локоть, который я всё ещё прижимала к матрасу.
— Семь.
— Тем более. И всё это время молчал?
— Ждал, когда ты сама меня отпустишь.
— То есть проводил наблюдение?
— Можно и так сказать.
— Великолепно. Объект исследования предупреждён не был, методика сомнительная, выборка из одного человека.
— Но результат есть.
— Есть. Теперь я знаю, что ты способен семь минут лежать неподвижно, если боишься разбудить женщину.
Я убрала голову с его руки, но одеяло оставила себе. Каллан сел, провёл ладонью по лицу и потянулся за рубашкой, висевшей на спинке стула. На боку, там, где два месяца назад копьё прошло между нижними рёбрами, остался грубый розовый след. Рана давно закрылась, но он всё ещё иногда берёг корпус при резком повороте. Лекарь в Артории предсказывал, что ещё месяц Каллан будет ощущать последствия, если не попытается лично поднимать стены, чинить крышу и таскать брёвна.
Каллан воспринял это как перечень дел на ближайшее время.
— Сегодня ты не лезешь на крышу, — сказала я, пока Каллан застёгивал рубашку.
— Я вчера не лез.
— Вчера ты держал лестницу человеку, который лез. Позавчера менял балку в конюшне.
— Она треснула.
— Поэтому существуют плотники.
— Они были заняты крышей.
— Каллан.
Он посмотрел на меня тем самым взглядом, которым обычно оценивал вероятность, что я сама устану спорить и отстану. За последний месяц статистика должна была уже чему-нибудь его научить.
— Хорошо. На крышу не полезу.
— И ничего тяжелее Рилет сегодня не поднимаешь.
Он помолчал.
— Рилет тяжелее выглядит, чем весит.
Я резко села, и одеяло сползло до пояса.
— Очень хорошо. Повторишь это ей за завтраком.
— Нет.
— Почему? Только что звучал уверенно.
— Я не настолько плохо хочу прожить сегодняшний день.
Я рассмеялась и на секунду прижалась лбом к его плечу. Каллан не двигался, пока я сама не обняла его за талию, и только тогда положил ладонь мне на спину.
Это тоже стало привычкой. Не ритуалом, не осторожностью человека, который боится прикоснуться. Скорее тихим правилом, которое однажды пришлось выучить слишком дорогой ценой, а потом оно перестало требовать усилий.
Два месяца назад мы ещё стояли в Артории среди турнирных трибун, королевских следователей, переписанных реестров и людей, которым возвращали имена. Первый месяц после Турнира прошёл там же. Показания, сверка документов, врачи, допросы, снова показания. Я несколько раз сидела напротив Восса до глубокой ночи, заставляя его отделять то, что доказано, от того, что удобно предположить, а он в ответ заставлял меня делать то же самое. Где-то к третьей неделе я поймала себя на том, что за завтраком читаю списки поставок Дамиэна и не помню вкуса еды.
Тогда и остановилась. Не сбежала. Просто перестала считать своим долгом лично смотреть в каждую яму, которую успели выкопать другие люди.
Месяц назад мы приехали в Вернскую долину.
Формально у меня была собственная спальня — светлая, с двумя окнами и шкафом, который Элейн освободила ещё к нашему приезду. Там лежала часть моих вещей, стоял у стены дорожный сундук и каждое утро служанка открывала ставни. Я ночевала в той комнате три раза. Последний — почти четыре недели назад.
Переезд мы не обсуждали. Просто однажды моя зубная щётка поселилась у Каллана, потом расчёска, рубашки и всё остальное. Рилет назвала это «ползучей оккупацией». Каллан заметил, что я хотя бы не собираю налоги.
Меня почему-то больше занимало, что всё это теперь было здесь.
С Калланом оказалось проще, чем с этим словом.
Я знала, что мы пара. Рилет знала. Феордан знал. Горст знал и однажды попросил предупреждать, если мы собираемся ломать мебель, потому что хорошая древесина в долине стоит дорого. Даже Эдгар де Верн знал, хотя демонстративно не знал вообще ничего, связанного со мной.
Труднее было думать «наш дом».
Дом вообще оказался подозрительной вещью. Слишком много постоянных предметов. Слишком много мест, где начинаешь автоматически знать, какая дверь заедает в сырость и на какой ступени лестницы нужно ставить ногу ближе к стене. В первый день я могла проснуться, собрать всё своё имущество за десять минут и уйти. Через месяц это уже было бы логистической операцией.
На тумбочке у кровати лежал маленький кожаный мешочек. Я развязала шнурок и вытряхнула на ладонь прозрачную каплю, внутри которой застыл серебряный листик.
Он всё ещё был тёплым.
Никаких новых чудес. Никаких тайных надписей, пророчеств и внезапных вспышек. Просто тепло — едва заметное, живое. Ветроцветка обещала, что он поможет в час величайшей нужды, и отказалась объяснять как. За последние два месяца у меня было достаточно поводов назвать нужду великой, но листик, похоже, обладал собственным мнением о шкале катастроф.
Я положила его обратно.
Осколка рядом не было. Он уже несколько недель находился у Горста, и отсутствие привычной холодной тяжести в кармане сначала раздражало, потом стало почти полезным. Нельзя бесконечно смотреть на мир через инструмент, который показывает структуру, но не объясняет смысл. Иногда приходится просто смотреть.