Страница 169 из 291
Красная мантия. Глава 17.1
Мы спускались с холма, где провели последнюю ночь перед столицей. Утро встретило не ласковым солнцем, а серой тяжёлой пеленой облаков, нависшей над равниной точно крышка над гигантской кастрюлей — впрочем, такая погода стала уже привычной. Воздух здесь, в низине, оказался иным: не свежим и утренним, как в лесах и полях, а спёртым, пропитанным тысячью запахов, которые я уже начинала различать, но ещё не научилась принимать. Дым, конский пот, жареное тесто, кожа, металл, а под всем этим — сладковатая приторная вонь, от которой сжимало желудок. Городская вонь. Вонь тысяч людей, стиснутых в каменном мешке, где даже воздух становился товаром, продаваемым на вес. Даже по сравнению с многолюдным Карн-Думом это казалось невыносимым.
Гнидка шла бодро, чуя конец пути; даже копыта, обычно такие усталые, отбивали мерный, почти праздничный ритм. Рилет, сидевшая в седле, выпрямилась и расправила плечи; лицо, освещённое скупым утренним светом, сияло той особенной, почти детской радостью, какую я видела лишь раз — когда мы впервые ступили на земли Авалории, покинув проклятый порт. Спутница молчала, но я чувствовала: внутри неё всё пело. Она возвращалась. Не домой — у Рилет не было дома, — но в место, которое знала и понимала, где могла дышать полной грудью, не боясь оступиться. Я знала: она прожила в столице Авалории немало лет, но полной картины у меня так и не сложилось.
А потом мы вышли на гребень, и столица открылась перед нами во всей чудовищной, подавляющей красе.
Артория не была просто городом. Она оказалась зверем — огромным, древним, сытым, растянувшимся по равнине на много миль. Первое, что бросилось в глаза, — стены. Не одна, как в Карн-Думе, не две, как я ожидала, а три кольца мощных укреплений, сложенных из тёмного, почти чёрного камня и опоясывавших город, словно гигантские змеи. Внешняя стена, самая низкая, но самая массивная, была утыкана башнями — квадратными, круглыми, многогранными, — с бойницами, откуда торчали стволы баллист и катапульт. Средняя, выше и тоньше, несла на себе гербы и флаги, трепетавшие на утреннем ветру: сотни, тысячи знамён, пёстрых, как лоскутное одеяло. Каждый герб, каждая эмблема означали дом, клан, орден, семью, съехавшуюся на Великий Турнир.
Но внутренняя стена... я замерла, глядя на неё, и забыла, как дышать. Она вздымалась в небо, сверкая белизной, — не серой, не чёрной, а ослепительно-белой, как свежевыпавший снег, как мрамор, из которого, должно быть, её и сложили. Десятки башен, увенчанных острыми шпилями, тянулись вверх, к низкому серому небу; на каждом шпиле развевался флаг — единорог, герб самого короля Арториуса. Внутренняя стена была не защитой, а заявлением: «Здесь власть. Здесь порядок. Здесь то, что нельзя разрушить»
А за ней, в самом сердце города, на возвышенности, где когда-то, наверное, был холм, стоял дворец. Белый, с золотыми куполами, колоннадами и аркадами, с огромными окнами, сверкавшими на солнце словно драгоценные камни, он казался нереальным — замком из сказки, которую рассказывают детям, чтобы те верили в чудеса. Но я знала цену этим чудесам. Видела Карн-Дум, Чёрную страну и болота, «пустых» солдат и лаборатории, где людей превращали в инструменты. Этот дворец, прекрасный и недосягаемый, был не символом величия, а напоминанием: власть всегда красива снаружи. Грязь прячут под ковры, кровь смывают до рассвета, и только тот, кто заглянул за фасад, знает настоящую цену этой красоты.
Слева от дворца, чуть ниже, возвышалась арена. Я узнала её сразу — не потому, что видела раньше, а из-за несоразмерной величественности. Огромный овал, опоясанный тремя ярусами каменных трибун, уходил в небо, как римский Колизей из учебников и документальных фильмов. Только этот Колизей был живым: над ним, на длинных шестах, трепетали сотни флагов, а на самом верхнем ярусе, под позолоченным балдахином, стояли пустые троны — для короля, семьи и самых важных гостей, которые, наверное, прибудут лишь в день открытия. Арена дышала, ждала, готовилась принять тысячи зрителей, десятки рыцарей, сотни лошадей — и всё это под звуки фанфар, крики толпы, звон мечей и копий. Я не могла разглядеть всех деталей, но ничто не мешало додумывать остальное.
«Красиво, — подумала я, и внутри, под слоями усталости и страха, шевельнулось что-то тёмное, почти злое. — Красиво, как всё, что создано для отвлечения внимания. Пока народ смотрит на рыцарей, кто-то другой режет неугодных в подвалах».
— Ну, как тебе? — голос Рилет прозвучал рядом, полный той особенной, почти детской гордости, которую я слышала, когда она рассказывала о Турнире в тавернах. — Я же говорила, Алиса. Просто сказка. Не Карн-Дум какой-то.
Спутница сияла: глаза блестели, щёки разрумянились. Рилет чувствовала себя здесь как рыба в воде — я видела это по тому, как вертела головой, рассматривая башни, шпили, флаги, будто считывала карту, понятную только ей одной. Если в Карн-Думе она была начеку, то сейчас, несмотря на все перепетии и осознание, что в столице нам не слишком рады, выглядела почти весёлой.
— Вон там, — Рилет ткнула пальцем влево, где за стеной виднелись крыши, похожие на перевёрнутые лодки, — Рыбный ряд. Всегда была самая дешёвая рыба в столице, если знать, к кому подойти. А вон там, — палец дёрнулся вправо, к узким башням, стиснутым между двумя широкими, словно тюрьма между дворцами, — Кривые переулки. Там живут те, кого даже инквизиция боится трогать. Местные, понимаешь? Те, кто были здесь до Арториуса. У них свои законы, свои порядки, и если не враг — не тронут. Хотя... — она покосилась на Каллана и добавила тише: — Может, от них всех уже избавились.
Рилет говорила быстро, взахлёб: районы, башни, таверны, площади — я не запоминала и половины. Трактир «Золотой кабан», где подают жаркое, от которого текут слюни даже у мертвецов. Площадь Трёх Фонтанов, где по вечерам играют музыканты, а воры срезают кошельки быстрее, чем успеваешь моргнуть. Улица Медных Колоколов, где живут ювелиры: если есть золото — сделают кольцо, которое запомнит врага и предупредит, когда тот окажется рядом.
Я слушала вполуха — взгляд был прикован к Каллану, шедшему слева от лошади. Лицо рыцаря, освещённое серым утренним светом, не сияло, как у Рилет, а мрачнело с каждым шагом, с каждым взглядом, брошенным на стены, башни, арену. Он молчал, но я чувствовала: внутри происходит что-то тяжёлое, необъяснимое.
— Ты как? — тихо спросила я, когда Рилет отвлеклась на очередную достопримечательность.
Каллан покосился на меня. В ледяных глазах, обычно таких непроницаемых, мелькнуло нечто более сложное, чем страх, — горькое.