Страница 170 из 291
— Здесь я родился, — ответил тихо; голос, ровный как сталь, дрогнул. — Здесь учили быть рыцарем, приносил клятвы, которые потом нарушал. И здесь, — он сделал паузу, желваки на скулах заходили ходуном, — впервые понял: всё, во что верил, — ложь.
Каллан замолчал. Я не нашла слов для ответа, да они вряд ли были нужны. Мы шли дальше, и столица приближалась, вырастая каменным лесом, лабиринтом без выхода. Гнидка всхрапывала, чуя напряжение; Рилет, наконец заметив наше молчание, притихла, лишь изредка бросала быстрые тревожные взгляды то на меня, то на Каллана.
Очередь перед главными воротами оказалась длиннее, чем я ожидала.
Очередь растянулась почти на километр, извиваясь вдоль дороги огромной змеёй и теряясь за поворотом, где тракт нырял в рощу старых корявых дубов, чьи ветви, казалось, склонялись под тяжестью веков. Люди, телеги, повозки, всадники — всё двигалось медленно, почти незаметно, как застывшая на склоне лавина. Жара, поднявшаяся к полудню, делала воздух тяжёлым и спёртым; пыль, поднимаемая тысячами ног и копыт, висела над очередью плотной серо-жёлтой пеленой, въедалась в кожу, волосы, глаза, заставляла чихать и кашлять.
Заняв место в хвосте, Рилет, чертыхаясь сквозь зубы, спрыгнула с лошади размять ноги. Каллан выбрал позицию, откуда просматривались и ворота, и подступы к ним. Я облокотилась на круп лошади, пользуясь возможностью отдохнуть, но внутри, под слоями усталости, нарастало знакомое тошнотворное напряжение. Ожидание всегда было хуже любой опасности: заставляло воображение рисовать картины, которых, возможно, не существовало, но в которые я верила — слишком много увидела.
Чтобы отвлечься, я начала наблюдать. В нескольких шагах стояла телега, гружённая мешками с мукой; на облучке сидел крестьянин лет пятидесяти с лицом, изрезанным морщинами, как старая географическая карта, и руками, покрытыми мозолями, которые, казалось, никогда не разожмутся. Рядом с ним, прижавшись к мешкам, сидел мальчишка, наверное сын, — лет двенадцати, с огромными испуганными глазами и тонкой, как прутик, шеей. На шее ребёнка висел деревянный, грубо вырезанный амулет, изображавший какого-то зверя — то ли волка, то ли медведя, я не разобрала.
Крестьянин, покосившись на солдат, сновавших вдоль очереди, вдруг резким, почти грубым движением сорвал амулет с шеи сына. Мальчишка вскрикнул, но отец зажал ему рот ладонью и быстро зашептал на ухо — сердито, срывающимся голосом. Потом, оглянувшись, сунул амулет в мешок, глубоко, под муку, и затянул горловину верёвкой. Ребёнок смотрел на это с таким выражением, будто отняли не просто игрушку, а часть его самого. Я вдруг вспомнила себя в его возрасте — как прятала любимую книгу под подушку, когда с работы возвращался пьяный отец, способный порвать её в приступе гнева, если я отвлекалась на что-то кроме него. Тогда казалось, что это самое страшное. Глупая.
Чуть дальше, у обочины, стояла пожилая женщина в выцветшем платье и стоптанных башмаках. В руках — небольшой гладкий камень с вырезанной руной, похожей на те, что виднелись на менгире, только меньше и грубее. Женщина смотрела на оберег; в мутных, выцветших глазах стояли слёзы. Потом, резко, словно боясь, что кто-то заметит, размахнулась и швырнула камень в придорожную канаву. Тот упал с глухим плеском, подняв тучу брызг, и исчез в мутной воде. Женщина перекрестилась — широко, истово, как староверы в моём мире, — и зашагала дальше, не оглядываясь. Интересно, что означает этот жест в Авалории?
Я смотрела на эти маленькие, почти незаметные сцены, и в голове, как молот, стучала одна мысль: страх. Не тот липкий, парализующий ужас из шахт или перед лицом тварей, а тихий, повседневный страх, въевшийся в кожу, дыхание, самые мысли. Страх, заставляющий отца прятать амулет, возможно, защищавший сына много лет. Страх, заставляющий старуху выбрасывать оберег, доставшийся от матери, а той — от бабки, и так до тех пор, пока кто-то не произнёс первое заклинание на этой земле.
«Магия запрещена, — подумала я, и внутри поднялась холодная злая насмешка. — Но люди продолжают верить, надеяться. Вынуждены прятать амулеты под муку и закапывать камни в придорожные канавы. Потому что без веры не выжить. Без надежды не дышать».
Впереди, у самого входа, стояла крытая повозка, обитая тёмным дорогим деревом, с гербом на дверце — чёрный лев на золотом поле. Вокруг суетились слуги в ливреях, лакеи, вооружённые стражники в блестящих кирасах. Дворяне. Я узнала их по осанке, по тому, как смотрели на толпу — свысока, небрежно, будто очередь, в которой мы стояли, была не для них, а для кого-то низшего, недостойного даже взгляда.
Повозка, миновав хвост, свернула на отдельную дорогу — широкую, мощёную гладким камнем, что вела прямо к воротам, минуя все преграды. Я смотрела, как она катится, не сбавляя скорости, как стражники у входа, завидев герб, почтительно расступаются, как писцы, проверявшие документы, кланяются, даже не заглядывая внутрь.
— Здесь все равны, — прошептала Рилет, глядя на эту сцену; в голосе прозвучала та самая горькая циничная усмешка. — Но некоторые равнее, я так считаю.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мысль, простая и страшная, обожгла сознание: это универсальное правило работает в любом мире. В Лунной Империи, где принц Дамиэн мог убить и не ответить. В Санкт-Петербурге, где деньги решали всё — от исхода суда до качества медицинской помощи. И здесь, в Авалории, где король объявил себя вершителем справедливости, но даже его инквизиторы кланялись гербу чёрного льва.
«Я думала, — вдруг пришло в голову, и от этой мысли защипало в носу, — что, переместившись в другой мир, смогу убежать от несправедливости. Наивная. Идиотка. Несправедливость везде, где есть люди. Она не лечится магией или технологиями. Она лечится только тогда, когда те, кто внизу, перестают бояться. А здесь — боятся».
Пока очередь медленно ползла вперёд, я украдкой, стараясь не привлекать внимания спутников, достала из кармана Осколок. Привычная тяжесть успокаивала, возвращала из пучины мрачных мыслей в реальность, где следовало действовать, а не размышлять. Я поднесла артефакт к глазу и посмотрела на ворота.