Страница 156 из 291
Чем дальше мы уходили от центра, тем заметнее менялся Лес. Серебристые листья, ещё недавно устилавшие землю сплошным сияющим ковром, начали редеть, сквозь них всё чаще пробивалась обычная зелёная трава — жёсткая, покрытая каплями влаги. Воздух, теряя сладковатый, пряный аромат, становился прохладнее, и в него снова вплетались знакомые, земные запахи: мокрой коры, прелых листьев, сырой земли после дождя. Тишина, которая в сердце Леса была наполненной, живой музыкой, здесь снова делалась просто тишиной — обычной, лесной, нарушаемой лишь шорохом ветра в ветвях да редким пересвистом какой-нибудь пичуги.
Граница ощутилась так же резко, как и при входе. Только что мы шли среди полых, поющих стволов — и вдруг вышли к той самой стене из мёртвых, изуродованных деревьев, что служила преддверием волшебному месту. Я оглянулась. Стволы-трубы, уходящие в низкий, клубящийся туман, всё ещё стояли на своих местах, но теперь, в предвечернем свете, мне показалось, что они слегка светятся изнутри — тихо, печально, словно прощаясь. Или, может быть, обещая, что когда-нибудь, когда мир изменится, они снова запоют в полную силу.
Не в силах уйти просто так, я остановилась и, повинуясь внезапному порыву, подошла к ближайшему дереву. Кора была тёплой — тёплой и гладкой, как кожа живого существа. Я прижала к ней ладонь, чувствуя, как под пальцами медленно, размеренно пульсирует древняя, дремлющая жизнь.
— Спасибо, — прошептала одними губами, не зная, слышит ли кто-то, кроме меня самой.
И в ответ — тихий, едва слышный аккорд: одна-единственная чистая нота, родившаяся где-то глубоко под корнями, пробежавшая вверх по стволу и растаявшая в кронах. Она была похожа на вздох, на обещание, на эхо, и я унесла её с собой.
Мы вышли из Леса и снова оказались в мире серого неба и мёртвой, израненной земли. Но что-то изменилось — я чувствовала это каждой клеточкой. Словно волшебство Поющего Леса, та древняя, угасающая магия, которой дышало каждое дерево и каждый лист, впиталось в одежду, в волосы, в саму душу. Мы больше не были просто тремя путниками, пробирающимися к столице, — мы были свидетелями, хранителями тайны, теми, кто видел то, что должно было умереть, но всё ещё цеплялось за жизнь: тихо, упрямо, отчаянно.
Каллан объявил короткий привал — нужно было осмотреться, свериться с местностью, решить, куда двигаться дальше, и, самое главное, перекусить. Пока они с Рилет склонились над потрёпанным, залитым воском куском карты и обсуждали дальнейший маршрут, я отошла чуть в сторону, туда, где огромный, поваленный ветром ствол старого дуба лежал, как мёртвый великан. Села на шершавый, влажный мох, покрывавший кору, и достала из кармана листик, подаренный Ветроцветкой.
Он всё ещё был тёплым. Крошечный, размером с ноготь большого пальца, он лежал на ладони и пульсировал мягким, золотистым светом. Я поднесла его к глазам и рассмотрела на свету. Это действительно была капля застывшей смолы — но не обычной, тёмно-коричневой и мутной, а прозрачной, как чистейший горный хрусталь. Внутри, словно в маленьком янтарном саркофаге, покоился крошечный серебристый листик — точная, идеальная копия тех, что устилали землю Поющего Леса, — но этот был живым: он светился, дышал, и в самой сердцевине переливалась крошечная радуга — застывшая, запертая в вечности, но не умирающая.
Я сидела и смотрела на подарок, а в голове роились мысли — быстрые, обрывочные, как испуганные птицы. Зачем фея отдала его именно мне? Почему не Рилет, с её живым, горячим сердцем, так остро отреагировавшим на Лес? Почему не Каллану, в чьей душе бушует древняя, могущественная тьма? Почему мне — пустой, лишённой магии чужачке из другого мира?
«Быть может, именно поэтому», — прошептал внутренний голос.
Я достала Осколок из другого кармана. Он был холодным — как всегда: тёмным, молчаливым. Положила его рядом с листиком на раскрытую ладонь и замерла, затаив дыхание. Два артефакта. Два полюса. Один — осколок чужой, непостижимой силы, позволяющий видеть скрытую суть вещей и существ. Другой — капля чистой, живой магии, застывшей в янтаре. Тьма и свет, холод и тепло, знание и жизнь. И они лежали у меня на ладони, не конфликтуя, не отторгая друг друга, а словно... дополняя, уравновешивая, как две чаши весов.
Я вдруг поняла, что Ветроцветка была права. Она сказала, что магия Авалории угасает не сама по себе — её убивают: убивают неумелые руки горе-магов, не понимающих, что они творят; убивает железная рука короля и его инквизиции, выжигающей всё, что не вписывается в рамки; убивают страх и ненависть, копившиеся веками. Но если магию можно уничтожить, значит, можно и возродить? Не знаю как, не знаю, какой ценой. Но, возможно, Осколок — ключ? Или этот листик — семя? Или всё вместе?
Я спрятала оба артефакта обратно в карман — Осколок слева, листик справа — и почувствовала, как они лежат там, рядом, пульсируя каждый в своём ритме. И от этого странного, почти невозможного соседства на душе стало спокойнее.
— Алиса! — раздался голос Рилет. — Кончай медитировать, давай к нам! Решили уже, куда идём.
Я поднялась, отряхнула плащ от налипшего мха и направилась к ним. Каллан стоял, держа в руках карту, — лицо сосредоточенное, деловое. Рилет, привалившись плечом к Гнидке, тыкала пальцем в пергамент и что-то горячо доказывала, а в другой руке сжимала кусок сыровяленого мяса, от которого агрессивно откусывала. Обычная, привычная картина. Наш маленький, странный, разношёрстный отряд, прошедший через огонь и воду, через шахты и проклятые руины, через магический лес, всё ещё оставался вместе и готовился идти дальше.
— Смотри, — сказала Рилет, когда я подошла. — Мы тут прикинули. Если сейчас не сворачивать и двигаться прямо, через пару часов выйдем на старый тракт — ну, тот самый, с которого нас вчера смыло грозой, — а там уж до столицы рукой подать. Если поторопимся, к завтрашнему обеду будем на месте.
Она довольно хмыкнула и хлопнула себя по колену.
— Успеваем, короче. Я так считаю.
Каллан свернул карту, убрал в подсумок, вытянул оттуда завёрнутый в платок шмат хлеба и протянул мне.
— Нужно быть готовыми ко всему, — напомнил он ровным, безэмоциональным голосом. — На Турнир съедется вся знать Авалории: лорды, рыцари, купцы, наёмники и, вполне возможно, сам король. Мы больше не сможем прятаться в тени — каждое слово, каждый жест, каждый взгляд будет под прицелом. Особенно это касается тебя, Алиса. Попробуй иногда... не быть собой.