Страница 155 из 291
Глава 15.4
Мы стояли втроём у подножия Главного Древа — три крошечные, потерянные фигурки на фоне исполинского, уходящего в вечность ствола, — и каждый переживал случившееся по-своему, глубоко внутри, в тех потаённых уголках души, куда редко пускают даже самых близких.
Серебристые листья у ног всё ещё слабо мерцали, но уже не колыхались — словно Лес, потративший последние силы на явление своей хранительницы, погрузился в глубокую, задумчивую дремоту. Свет, проходящий сквозь кроны, сделался приглушённым, золотисто-зелёным, как старая, выцветшая от времени фреска. От корней всё ещё поднимался тёплый, пряный туман, но и он уже редел, истончался, возвращаясь обратно в землю, в спячку, в ожидание.
Рилет первая, как обычно, нарушила молчание. Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела на место, где несколько минут назад парила фея, с таким выражением, словно пыталась навсегда запечатлеть этот образ в памяти — как редкую, драгоценную монету, которую боишься потерять.
— Ну и ну, — выдохнула она наконец, и в голосе, обычно резком и циничном, зазвучали совершенно незнакомые нотки. Присвистнула — тихо, почти благоговейно. — Я-то, дура, думала, феи только в сказках бывают. Ну, знаешь, в тех, что старухи у очага травят детям, чтобы не бегали далеко в лес. А оно вон как обернулось. Живая. Настоящая. И красивая до жути. У меня на родине таких существ нет.
Она замолчала, и я почувствовала, как сильно ей хочется сейчас закурить или выпить — сделать хоть что-то, чтобы вернуть себя в привычное, циничное, безопасное состояние духа. Но ни табака, ни эля у нас не было — только мы втроём, древнее священное место и эхо только что прозвучавших слов, всё ещё вибрировавшее в воздухе.
Я перевела взгляд на Каллана. Он отошёл на несколько шагов в сторону и стоял вполоборота, глядя куда-то в глубину Леса. Лицо оставалось непроницаемым — та самая ледяная маска, которую он носил как вторую кожу, снова вернулась на место, скрыв все эмоции, все переживания, всю бурю, что, я знала, бушевала внутри. Но я смотрела на его спину — на то, как напряжены плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимавших эфес меча, как неестественно прямо он держится, словно боясь, что малейшее движение разрушит нечто важное, — и понимала: он глубоко тронут. Может быть, даже глубже, чем мы с Рилет. Потому что он, рыцарь на службе Короны, только что воочию увидел цену политики своего короля — не в отчётах, не в сводках, не в сухих приказах, которые надлежит выполнять, а в глазах древнего, умирающего существа, чей мир был разрушен по чьей-то прихоти.
Я не решалась спросить — не сейчас, не здесь. Слова Ветроцветки о том, что магия угасает, а неумелые руки лишь ускоряют этот процесс, явно задели в нём что-то глубокое, связанное с собственной тьмой, с тенью, с ледяным сердцем. Возможно, он впервые за долгое время задумался о том, что такое на самом деле, — не просто воин, не просто бастард, не просто носитель проклятия, а часть этой самой магии, часть того, что сейчас умирало. И мысль эта, я чувствовала, пугала до чёртиков.
Рилет, заметив, что её никто не поддерживает, решила взять дело в свои руки. Тряхнула головой, прогоняя остатки задумчивости, и лицо вновь приняло привычное, деловое выражение.
— Ладно, хватит стоять столбами, — заявила она громко, и голос, хоть и звучал всё ещё чуть хрипловато, уже вернул себе обычную энергичность. — А то ещё врастём тут, будем как эти деревья — красивые, молчаливые и никому не нужные. Я так считаю, надо двигать дальше. И жрать охота — сил нет.
Она похлопала себя по животу, и этот простой, земной жест разрядил обстановку. Я невольно улыбнулась. Каллан тоже обернулся, и на лице его на мгновение промелькнуло что-то похожее на благодарность — за то, что Рилет, сама того не осознавая, вытащила его из пучины мрачных размышлений.
Мы начали собираться. Гнидка, всё это время стоявшая у края поляны и щипавшая серебристые листья — я заметила, что она жевала их с каким-то особенным, задумчивым удовольствием, словно старый гурман — редкий деликатес, — при нашем приближении подняла голову и тихо, приветственно заржала. Глаза у неё были ясные, спокойные — Лес явно пошёл лошади на пользу.
Мы двинулись в путь — обогнули Древо и пошли дальше. Но, в отличие от того, как мы шли сюда, — осторожно, неуверенно, боясь нарушить покой этого места, — теперь шаги звучали иначе. Лес всё ещё отвечал, всё ещё пел в ответ на каждое прикосновение, но теперь это была другая музыка: более тихая, более спокойная, колыбельная, — словно он прощался с нами. Мы шли молча, и каждый думал о своём.
— Знаешь, — неожиданно заговорила Рилет. Она шагала рядом, ведя Гнидку в поводу, и голос звучал задумчиво, непривычно серьёзно, — я тут подумала, пока мы стояли у этого... дерева-переростка. Знаешь, почему Арториус так ненавидит магию? Не из-за угрозы, не из-за того, что его отца убили магией, и не потому, что кто-то из магов мог бы свергнуть его или навредить королевству. Он её просто боится. До усрачки боится. Потому что такое, — она обвела рукой лес вокруг, указывая на поющие стволы, на серебристые листья, на мягкий, струящийся свет, — такое нельзя контролировать. Нельзя приказать, нельзя посадить в темницу или поставить в строй. Эту красоту, эту гармонию... её можно только принять или уничтожить. И он, как всякий тиран, выбрал второе.
Я молча кивнула. В её словах была правда — горькая, неудобная, режущая глаз. Я вспомнила Карн-Дум: его давящие стены, безликих писцов и серых солдат, бесконечные коридоры, пропитанные запахом страха и контроля. Всё в этом городе было подчинено одному — подавлению, и всё, что не вписывалось в рамки, уничтожалось. А Лес, с его свободной, необузданной, живой магией, был полной противоположностью этой каменной, бездушной мощи — доказательством того, что магия может быть иной: не орудием власти, не оружием, не способом запугать и подчинить, а частью жизни, такой же естественной, как дыхание, как пение птиц, как смена времён года. И от этого доказательства тираны, наверное, действительно должны были приходить в бешенство.
Каллан, шедший впереди, на мгновение замедлил шаг. Он слышал слова Рилет — не обернулся, но я увидела, как чуть дрогнули плечи. Ему было тяжело это слышать, однако он слушал и не спорил, и это молчаливое согласие было, возможно, важнее любых слов.