Страница 139 из 291
Глава 14.2
Мы шли, не останавливаясь. Не знаю, сколько времени минуло с того момента, как покинули место побоища, — может, час, может, два. Чувство времени притупилось, смазалось, как мокрый рисунок углём: мерный, тяжёлый ритм шагов Каллана впереди, собственное дыхание, застревающее где-то в горле, и безмолвный, липкий ужас от увиденного — всё смешалось в единый изматывающий поток. Серпантин петлял, забираясь всё выше, в самое сердце скалистого лабиринта, и каменные стены по бокам смыкались всё теснее, пока не превратились в настоящее ущелье, где небо над головой казалось узкой неровной полосой грязно-серого шёлка.
А потом эта полоса начала стремительно темнеть. Сначала я списала перемену на приближающийся вечер, но тьма наступала слишком быстро, с неестественной, удушающей стремительностью, — словно кто-то гигантский, невидимый заливал небо чернилами, размазывая их тяжёлой мохнатой кистью. Свет померк не за часы, а за минуты: из серого мир стал свинцовым, потом сизым, и тогда ударил первый порыв ветра.
Это был не тот ветер, что гулял по тракту раньше, — холодный и назойливый. Нет, в ущелье влетел настоящий удар, шквал, пронёсшийся по каменному коридору с диким, торжествующим воем. Он нёс с собой пыль, мелкие камни и сорванные где-то наверху ветки. Я инстинктивно пригнулась, закрывая лицо рукой. Сзади дико, пронзительно заржала Гнидка — обернувшись, я увидела, как лошадь встала на дыбы, бешено вращая глазами, а Рилет повисла на поводьях всем телом, почти отрываясь от земли. Её искажённое усилием лицо побледнело, и из потока отборной брани, которым она пыталась утихомирить животину, я не могла разобрать ни слова.
— Держи её! — крикнула я, понимая всю глупость этого совета.
Рилет бросила на меня яростный взгляд, полный бессильной злобы, но ответить не успела: по лицу, по рукам, по капюшону плаща забарабанили первые капли. Не просто капли — ледяные, острые, как мелкая дробь, гвозди небесные. Они били с такой силой, что кожа мгновенно занемела и покраснела, а через секунду одиночные удары превратились в сплошную ревущую стену — ливень обрушился на ущелье, как водопад.
Это не походило на обычный дождь — скорее на физическое давление. Воздух исчез, уступив место ледяной колючей воде, забивавшей ноздри и рот; видимость упала до нескольких шагов, и мир превратился в хаос из серых размытых теней и оглушительного шума. Грохот воды, бьющей по камням, вой ветра в скальных расщелинах, раскаты грома, прокатывающиеся по ущелью, как камнепад, — всё слилось в единую чудовищную какофонию, давившую на барабанные перепонки и проникавшую в самую душу.
Я физически ощущала давление стихии — будто само небо ополчилось на нас, решив раздавить, смыть с лица земли, как надоедливых насекомых. Паника, до этого тлевшая внутри, начала разгораться ярким слепящим пламенем. Холод пробирал до костей, зубы выбивали дробь, и в этом мраке и грохоте я почувствовала себя бесконечно маленькой, уязвимой.
— Сюда! — рёв Каллана перекрыл шум ливня.
Он стоял в нескольких шагах впереди, вскинув руку и указывая куда-то вправо, в сплошную серую пелену. Я не видела, куда именно, — только успела заметить, как Рилет, не тратя времени на слова, резко дёрнула повод и, понукая насмерть перепуганную лошадь, бросилась в указанном направлении, прямиком в стену из спутанных мокрых кустов, что росла у подножия скалы.
Я побежала следом. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины; ноги скользили по раскисшей, превратившейся в жидкое месиво земле. Один неверный шаг — и я поскользнулась на мокром корне, взмахнув руками.
Падения не случилось. Железная хватка сомкнулась на предплечье, и Каллан поймал меня в последний момент, рывком поставив на ноги. Его пальцы даже сквозь мокрую перчатку обжигали силой и каким-то отчаянным, злым теплом. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга: я видела капли дождя, стекающие по жёстким скулам, по тонкому шраму на губе, по плотно сжатой линии рта, а в ледяных глазах, в самой их глубине, полыхнул не гнев, не раздражение, а что-то иное — дикая, сосредоточенная решимость, смешанная с… тревогой? За меня?
Он не сказал ни слова — просто потянул за собой, заставляя бежать дальше, и я, спотыкаясь, побежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле уже не от страха перед грозой, а от этого короткого, почти грубого прикосновения.
Мы продирались сквозь мокрый лес, ломая кусты, даже не пытаясь найти тропу, потому что никакой тропы здесь не было. Сколько минуло — десять минут, двадцать? Казалось, одежда на мне полностью состоит из воды… Наконец Рилет, ушедшая вперёд, издала торжествующий, срывающийся крик:
— Сюда! Вижу просвет! Стены! Каменные стены!
Я подняла голову, отплёвываясь от воды. Впереди, за пеленой ливня, действительно угадывались очертания чего-то массивного, рукотворного, непохожего на скальную породу, — высокие стены, сложенные из огромных, грубо отёсанных серых блоков, густо поросших мхом. Они казались частью скалы, почти сливались с ней, но геометрия оставалась слишком правильной.
Мы вырвались из леса на открытое пространство. Это был храм — вернее, то, что от него осталось: огромное прямоугольное помещение, лишённое крыши, где тяжёлое свинцовое небо служило теперь единственным куполом, а дождь беспрепятственно низвергался внутрь, заливая каменный пол, по которому мы бежали, как по руслу мелкой реки.
Гул стоял неописуемый: капли, падая с высоты в пустой каменный колодец, создавали оглушительный, многократно усиленный эхом шум, похожий на рёв водопада. Мох на стенах дрожал и колыхался под потоками воды, а в центре, там, где когда-то, должно быть, находился алтарь, зиял огромный неровный провал, заполненный чернотой, — словно отсюда вырвали само сердце этого места.
Рилет, не теряя ни секунды, уже затаскивала упирающуюся, всхрапывающую Гнидку под единственный уцелевший фрагмент крыши в дальнем конце храма — массивный, потрескавшийся свод нависал над заваленным углом, создавая подобие сухого островка в царстве воды. Мы с Калланом бросились следом.
Оказавшись под защитой старого камня, я прислонилась спиной к холодной, но сухой стене и тяжело дышала. С одежды ручьями стекала вода, сердце колотилось как бешеное. Вокруг стоял полумрак, рассеиваемый лишь вспышками молний, которые на мгновение заливали руины мертвенно-белым, резким светом, выхватывая из темноты то остатки разбитых колонн, то груды камня, то наши измученные, мокрые лица.