Страница 137 из 291
Картина, открывшаяся за поворотом, развернулась перед нами во всей своей беспощадной полноте. Тракт здесь неожиданно расширялся, образуя небольшую естественную площадку, стиснутую скалами с двух сторон, и всё это пространство оказалось завалено обломками. Три повозки — вернее, то, что от них осталось, — были не просто опрокинуты: их разнесли на куски с какой-то звериной, нечеловеческой силой. Деревянные борта, толстые, окованные железом, расщеплены в щепу, будто по ним прошёлся гигантский топор; колёса валялись отдельно, со сломанными спицами; обрывки промасленной парусины, служившей тентами, трепетали на ветру, как траурные флаги.
Земля была усыпана вещами: тюки с одеждой распотрошены, содержимое размётано по камням; мешки с мукой и зерном прорваны, и белая пыль смешалась с грязью да тёмными маслянистыми пятнами, которые я инстинктивно старалась обходить. Угли кострища ещё дымились — слабая сизая струйка, прибиваемая ветром к земле. Караван разгромили не сегодня: может, вчера вечером или ночью. Тишина. Абсолютная, звенящая, нарушаемая лишь свистом ветра и хриплым карканьем. Вороны. Десятки воронов — чёрные жирные тени облепили скалы вокруг, расселись на обломках телег, хрипло переругиваясь, как завсегдатаи в дешёвой таверне, и не обращали на нас внимания, занятые пиром.
Рилет, справившись с лошадью, подошла ближе и встала рядом. Я слышала её шумное частое дыхание, чувствовала запах лошадиного пота и страха.
Первое, что бросилось в глаза, — отсутствие трупов. Сладковатый запах разложения плыл над площадкой, но самих тел не было ни одного. То ли утащили, то ли… Я отогнала эту мысль. Кровь, уже засохшая, почерневшая, покрывала землю и обломки щедрыми неаккуратными мазками, словно кисть безумного художника хлестала по холсту, однако распределялась она неравномерно: какие-то участки оставались почти чистыми, тогда как другие пропитались насквозь.
— Стойте здесь, — голос Каллана прозвучал глухо, лишённый интонаций. — Я осмотрюсь.
— Я с тобой, — слова вырвались сами.
Он обернулся. Взгляд ледяных глаз оставался колючим, оценивающим, но без враждебности. Спустя несколько секунд я практически увидела в них, как рыцарь сдаётся.
— Там может быть опасно.
— Знаю, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя выходило, кажется, не очень. — Но я смогу прочитать следы лучше. Понимаешь? Я этому училась — видеть то, чего не видят другие. Мои навыки могут помочь.
Долгая, тягучая пауза. Мне казалось, я слышу, как работают его мысли: как взвешивает все «за» и «против», как борются в нём долг защиты и рациональность солдата. Наконец он коротко, резко кивнул. Компромисс — помощь принята, но его это, похоже, совсем не радует.
Мы двинулись в хаос вдвоём. Я шла чуть позади, внимательно глядя под ноги, стараясь не наступать на пятна крови и разбросанные вещи.
Подошва нового сапога хрустнула по россыпи тусклых монет — медяки, серебро, несколько золотых кругляшков. Они валялись прямо на земле, в луже загустевшей крови, и никто не потрудился их поднять. Я нахмурилась: это было неправильно, дико, шло вразрез со всей логикой выживания в этом мире. Бандиты всегда забирают золото — а золото здесь власть, еда, жизнь. Оставить его означало проявить непроходимую тупость.
Каллан, присевший на корточки у одной из перевёрнутых телег, тоже это заметил. Левой рукой в перчатке он ощупывал рваные раны на деревянном борту — глубокие, со следами запёкшейся крови. Я подошла ближе. Раны действительно выглядели странно: три параллельные борозды, глубоко процарапавшие дерево, словно зверь, обладающий невероятной силой, провёл когтями, но концы их были рваными, расширяющимися, будто когти, выдираясь из плоти дерева, проворачивались. Я видела следы медвежьих когтей, волчьих клыков, однако здесь присутствовало и что-то иное — более грубое, более жестокое. Слишком глубокое для обычного зверя. Скорее уж для механизма, лезвия на шарнирах.
Перевела взгляд на край платформы. Вороны, раздражённые нашим присутствием, взлетели особенно густой крикливой тучей, открыв то, что терзали. Человеческая рука — женская, судя по тонким пальцам, с обрывком грязного кружева на запястье — лежала отдельно от тела, у самого края пропасти, словно указывая в бездну. Я сглотнула подступившую к горлу желчь и отвела взгляд.
В этот момент Каллан издал короткое хриплое восклицание. Я резко обернулась. Он стоял вполоборота, и в правой руке была зажата стрела — он выдернул её из борта телеги, из самой сердцевины, куда она вошла почти на треть древка.
Стрела оказалась не разбойничьей: слишком прямая, слишком ровная и качественная. Оперение — гусиное белое перо — аккуратно подрезано профессиональной рукой, а черенок, там, где его не заливала запёкшаяся кровь, выкрашен в тусклый серо-стальной цвет. Армейский стандарт. Я видела такие, когда мы проходили мимо тира в Карн-Думе, направляясь в Капитул.
Каллан смотрел на стрелу, и лицо его окаменело — желваки на скулах заходили ходуном злее, чем в бою с ползунами, и в этом молчании было больше ярости, чем в любом крике. Я переводила взгляд со стрелы на его лицо, и в голове, как фрагменты мозаики, со щелчком вставали на место детали.
Бойня. Слишком глубокие, рваные раны, непохожие на простые звериные, хотя звериное здесь тоже присутствовало. Ценный груз нетронут, монеты рассыпаны по грязи. Тварей в этих краях боялись все — купцы, возницы, бродяги, — но, напади хищники, они рвали бы плоть, утаскивали добычу, а не вырезали стрелами тех, кто пытался спрятаться за бортами телег, и не заметали бы следов. Здесь орудовал не просто какой-то монстр. Здесь, после того как твари сделали своё дело или были спущены, прошёл человек — расчётливый, хладнокровный. Он не грабил. Магия? Нет, в Авалории, где колдовство вне закона, армейская стрела в борту разбитого купеческого каравана означает только одно — зачистку.
Каллан молча, с каким-то ожесточением отшвырнул стрелу подальше, словно прятал улику, словно даже вид этого оперения был для него личным оскорблением.
Я обхватила себя руками. Холод пробирал до костей, теперь уже совсем не от ветра. Мы стояли посреди бойни, и вопрос, родившийся во мне, был глупым и наивным, однако я должна была его задать.
— Это нормально? — слова прозвучали глухо, почти шёпотом. — Для главного тракта? Такое… зверство?
Он не обернулся — смотрел в тёмную щель среди скал, откуда, вероятно, и пришла беда.