Страница 113 из 291
Тройной портрет. Глава 12.1
Обратный путь через трущобы к «Ржавому Шлему» походил на хождение по дну высохшего моря. Всё те же улочки-щели, где даже дневной свет казался серым и скудным, те же покосившиеся лачуги, лепившиеся друг к другу, точно нищие в очереди за подаянием. Оборванцы провожали нас всё теми же настороженными взглядами, но сейчас в этом не чувствовалось прежней угрозы — скоро всё это останется позади. Мысль работала как обезболивающее, притупляя усталость и заставляя ноги переставляться быстрее.
Каллан шёл рядом, но по обыкновению — чуть позади и сбоку, в излюбленной позиции прикрытия. Присутствие ощущалось физически: сухое тепло после долгой ходьбы, холодок от всегдашней стали. Ловила себя на том, что прислушиваюсь к его шагам — мерным, тяжёлым, неотступным. Они задавали ритм, под который собственные ноги двигались почти автоматически.
Вошли во двор «Ржавого Шлема». Знакомая коновязь, привычная дверь в общую залу, родной запах дешёвого эля и жареного лука, выбивающийся даже на улицу. Каллан жестом показал, что останется внизу. Кивнула, чувствуя лёгкий укол разочарования. Глупо, конечно. Чего ждала? Чтобы помог собрать вещи Рилет?
Я поднялась по скрипучей лестнице. Коридор наверху тонул в темноте — только из-под дверей соседних комнат сочились жидкие полоски света. Дверь, что делила с Рилет, оказалась приоткрыта: чёрная щель в косяке шириной в ладонь. Толкнула — она подалась легко, без сопротивления.
Вещи валялись не в беспорядке, а в том хаотичном порядке, какой понятен лишь хозяйке. Одна кучка на кровати: тёплая накидка, запасные чулки, свёрток с сухарями. Другая в углу, у умывальника: грязное бельё, пара растерзанных тряпиц, которым уже не помочь. Рилет никогда не тратила время на сантименты, когда вещь отживала своё.
Подошла к кровати, начала собирать. Нож с потёртой деревянной рукоятью — лезвие, что точила сегодня утром. На рукояти едва заметные зазубрины, следы чужих пальцев... чужой крови? Сунула в рюкзак, стараясь не думать.
Холщовый мешочек с монетами — несколько медяков и пара серебряных, неприкосновенный запас, о котором Рилет, конечно, не говорила, но я однажды случайно увидела. Сухари, завёрнутые в чистую тряпицу: хлеб здесь на вес золота, а сестра, при всей любви к риску, умела быть бережливой.
Маленькое зеркальце в треснувшей оправе. Задержала в руках дольше, чем следовало. Сквозь трещину, разбивавшую отражение надвое, глядел мой собственный глаз — усталый, настороженный, чужой. Рилет носила зеркальце с собой. Зачем? Чтобы видеть не врага, а себя? Чтобы не забывать, кто она есть на самом деле, за всеми масками авантюристки, должницы, выживальщицы? Сунула в рюкзак — осколок стекла глухо звякнул о лезвие ножа.
Пучок сухих трав, перевязанный грубой ниткой. От моли? От дурного глаза? Или просто потому, что пахнет домом, которого у неё никогда не было? Поднесла к лицу, втянула сухой, горьковатый аромат — полынь, мята, ещё что-то неуловимое, степное, вольное.
И тут меня накрыло. Стоя посреди убогой комнаты, сжимая в руках пучок её трав, вдруг остро, до рези в глазах, осознала, как мало знаю о Рилет Скроул. Она всегда была рядом: острый язык, циничные шутки, хитрый прищур — стали якорем в этом безумном мире. Но кто она? Откуда взялась девушка, способная и в постель к купцу залезть ради информации, и долг бандиту вернуть, рискуя жизнью, и лошадь свою дешёвую любить так, будто та — единственное живое существо, что её не предаст?
Долг Силерусу. Она боялась его — видела этот страх в глазах, когда говорила о нём. Боялась до дрожи, до холодного пота. Но пошла одна. Потому что слово для неё — не пустой звук. В мире, где ложь стала нормой, доносительство — доблестью, а предательство — способом выжить, Рилет хранила верность какому-то своему, внутреннему кодексу. И это было... прекрасно. И пугающе. Потому что такие, как она, здесь долго не живут.
Тряхнула головой, прогоняя наваждение, закинула рюкзак на плечо и вышла в коридор, старательно заперев дверь. Глупый, бессмысленный жест в этом городе, но нужно было поставить точку.
В общем зале стояла непривычная тишина. Пара мрачных типов в дальнем углу, уткнувшихся в кружки, да хозяин, методично протирающий и без того чистые кружки за стойкой. Он даже не поднял головы при моём появлении.
Каллан сидел за тем же столом, что и вчера — спиной к стене, лицом к двери, откуда открывался идеальный обзор на вход и лестницу. Перед ним стояла кружка с водой. Не пил, просто сидел, положив руки на столешницу, и смотрел в одну точку. При моём появлении встал — движение быстрое, текучее, как у хищника, потревоженного в логове. Ни суеты, ни лишних жестов: плавный переход из покоя в готовность.
Он коротко кивнул, здороваясь. Я кивнула в ответ. Никаких лишних слов. Только дело. Но когда его взгляд скользнул по моему лицу, по плечам, по рюкзаку за спиной и снова вернулся к глазам, я поймала себя на том, что считаю эти мгновения. На долю секунды дольше, чем нужно для простого приветствия. Или мне показалось? Я уже перестала доверять собственным наблюдениям, когда речь заходила о нём. Каждая его эмоция, каждый жест приходилось расшифровывать, как древний манускрипт, написанный на незнакомом языке.
— Готова? — спросил он. Голос ровный, без эмоций.
— Да. Нужно только Гнидку собрать.
Он кивнул и направился к выходу. Пошла следом, чувствуя, как под ложечкой сосёт от предвкушения: скоро мы уйдём.
Конюшня встретила запахом сена, лошадиного пота и прелой кожи. Гнидка в стойле, заслышав шаги, радостно заржала — тихо, призывно, будто говорила: «Ну наконец-то! Заждалась!»
Подошла, обхватила ладонями тёплую, бархатистую морду. Лошадь ткнулась носом в плечо, в шею, фыркнула, обдав тёплым влажным воздухом.
— Соскучилась, девочка? — прошептала, и голос дрогнул от неожиданной нежности. — Я тоже. Сейчас, потерпи немного.
Каллан молча начал собирать свои вещи. Немного: походный мешок, скатанное одеяло, пара перемётных сумок. Действовал быстро и точно, с той экономной эффективностью, что стала вторым «я». Каждое движение выверено, каждая вещь знала своё место.
Я занялась поклажей. Рюкзак Рилет, свой мешок, притороченные к седлу сумки с провизией, что купили вчера вечером. Гнидка стояла смирно, лишь изредка переступала с ноги на ногу да косила умным, чуть насмешливым глазом, будто говорила: «Ну давай, навьючивай, я привычная».