Страница 18 из 70
Глава 14
Не знаю как это получилось, но я проваливаюсь в очень крепкий глубокий сон. Из которого выныриваю очень медленно. Чувствую чье-то присутствие еще до того, как открыла глаза. Тяжелый, внимательный взгляд на себе. И невольно, не знаю почему, продолжаю притворяться спящей.
Его дыхание, теплое и ровное, касается моей кожи у виска. Он наклоняется ближе. Я чувствую тепло его тела, знакомый, сводящий с ума запах — дорогой парфюм, чистая кожа, едва уловимая нота чего-то особенного, только его. Сердце в груди замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой, поглощая весь воздух вокруг.
Почему я не сопротивляюсь?
Это же безумие. Время растягивается в тягучую, сладкую и смертельно опасную паузу.
Он хочет меня поцеловать, и я жду этого с замиранием сердца!
Мысль проносится обжигающей искрой. Все внутри сжимается в один напряженный, болезненный комок ожидания, страха и предательского, дикого желания. Чтобы он это сделал. Чтобы все вернулось, хоть на секунду.
Его губы почти касаются моей кожи. Я чувствую, как задрожали веки, выдав меня. И в тот же миг Морозов резко отстраняется, будто обжегшись.
Я распахиваю глаза. Его взгляд привычно жесткий, непроницаемый. Остальное мне привиделось. Он снова играет со мной.
— Вознесенская, — его голос хрипловатый, он откашливается. — Хватит валяться. Ужин готов.
Кидает на меня мягкий белый халат.
— Можно мне мою одежду??
— Нет.
— Это издевательство! Похищение!
— Мне плевать на то, как ты это назовешь. Как и на твои истерики, — бросает он через плечо и уходит.
Я, все еще трясясь внутри от этой сцены, натягиваю халат. Он великоват, пахнет им. Запах окутывает, как объятие, от которого хочется сбежать и утонуть одновременно.
Хочу продолжить спор, не собираюсь сдаваться, шлепаю босыми ногами по полу, путаясь в широких полах халата. Замираю на пороге кухни. Такие восхитительные запахи, что во рту моментально собирается слюна!
— Я не знала, что ты умеешь готовить, Морозов, — постаралась чтобы голос звучал ядовито, но вышло как-то жалобно и пискляво.
— Всего лишь пожарил картошки, открыл банку консервированного тунца и сделал салат, — бурчит в ответ Дед Мороз.
Я вдруг понимаю, что ни о чем кроме еды не могу думать. Салат — листья рукколы, кусочки авокадо и болгарского перца, крупно нарезанные помидоры черри, сбрызнутые оливковым маслом.
Багет, подрумяненный в тостере. Маринованные огурчики и помидорчики.
Горячая жареная картошка источает божественный аромат!
И два бокала — один с водой, другой с чем-то красным.
Вот только пить мне в присутствии бывшего не хватало.
Плевать, мне необходимо подкрепиться. Чтобы потом со свежими силами найти выход отсюда!
Я сажусь, Морозов тут же накладывает мне картошку, тунец и салат.
— Ешь, — говорит, садясь напротив, и его голос снова ровный, как лезвие. — Пока не остыло.
Все как назло оказывается удивительно вкусным и аппетитным. Я на ужине с коллегами совсем мало перекусила, да и вообще, когда нервничаю, всегда разыгрывается зверский аппетит! Так что трескаю за обе щеки, заглушая внутренний голос, который говорит, что так уплетать еду, приготовленную изменником — это предательство по отношению к самой себе. Тунец на удивление нежен, салат свеж и ярок. Напитки тоже, Морозов всегда знал толк в хорошей кухне. Делаю глоток за глотком, чувствуя, как холод внутри понемногу отступает, сменяясь теплотой.
Арсений ест молча, не поднимая на меня глаз. Тишина между нами густая, тяжелая, наэлектризованная невысказанным. Моя осторожность тает, в отличии от пушистого снега за окном.
— И что это вообще значит? — вырывается у меня, голос прозвучал хрипло от напряжения.
Морозов медленно поднимает на меня взгляд, пережевывая.
— Ужин. Или ты не узнала картошку?
— Не играй в придурка. — Я про ситуацию в целом. Ты все подстроил?
— Снегопад? Ты правда считаешь меня таким всесильным? Пожалуй, даже лестно, что так обо мне думаешь.
— Вообще не думала про тебя!
— Но замуж за Соколова так и не вышла. Почему? — огорошивает вопросом.
Щеки начинают пылать. Вот уж последний, про кого мне хочется говорить — это Леонид. Там все слишком сложно.
Когда узнала про измену, на эмоциях дала согласие на брак с Соколовым. Потом, немного остыв, поняла, что это полный бред. Ну не могу я жить с нелюбимым, да что там, едва знакомым мужчиной. Только потому что родители очень этого хотят, даже если всю трясет от боли и ярости. Просто не могу!
Я вообще тогда не очень вменяемая была, плохо те дни помню. Все время какие-то успокоительные принимала. Мама увезла меня в деревню к своей подруге. Была жуткая жара, и за городом переносить ее было легче. Хотя мне было точно не до климатических условий. Я превратилась в зомби. Но время лечит, так говорят.
Мне было невыносимо сложно забыть Арсения. Я так сильно его любила, так доверяла ему. На какое-то время я уехала от семьи за границу, работать волонтером в международном центре. Вернулась через полгода, уже другая. С камнем вместо сердца. Но главное — успокоилась. Даже смогла начать разговаривать с сестрой. Не простила ее, нет. Но ради родителей пыталась вести себя с ней нейтрально. Перевела отношения с Леонидом на дружеские рельсы, объяснила, что ничего больше дать не могу. Но вот в последнее время он снова начал оказывать знаки внимания, а я подумала, что может быть действительно что-то получится. Раз он столько лет рядом. Но самое смешное, что когда с отцом стало плохо, Леонид сам меня бросил! Оказалось, что я была ему выгодна только когда папа был при должности. А когда мы стали нищими, я перестала быть интересной. Я не сильно вдавалась в подробности того, чего на самом деле хочет Леонид. Может он хотел больше внимания, эмоций, интима, а когда я отказала, расстроился?
Он заявил, что я больше не представляю интереса, чтобы добиваться меня.
Нет, сердце он мне не разбил, но было ужасно противно. Больше за отца, чем за себя, я лично испытала облегчение, что эта история с горе-поклонником позади.
Разумеется, я не собираюсь все это рассказывать Морозову. Обойдется!
— Моя личная жизнь тебя не касается!
— Другого ответа я и не ждал от тебя, Вознесенская. Тогда моешь посуду.
— Без проблем. Спасибо за еду. Я же могу вернуться в свой номер, когда наведу порядок на твоей кухне?
— Боюсь что нет. Меня самого это не очень радует, но выходить сейчас — самоубийство. Ты просто не дойдешь до своего корпуса. Это далеко.
— Ты врешь!