Страница 100 из 115
Опустилась на край кровати, превратившись в подобие человека. Взгляд уставился в одну точку на полу, где когда-то лежало тело наёмного убийцы. Всё-таки его послал Лорд Теней — Валуа? И Кайл тогда спас от собственного отца. И умер тоже из-за него в итоге. Мысли не шли, в голове стоял оглушительный гул, под который прорывались лишь обрывки образов: его спина, заслоняющая отца; багровый свет скипетра; шепчущие, безумные свитки.
Пальцы сами нашли на левой руке холодный металл. Браслет «Шарира Озз-Сто». Бесцельно провела по нему подушечками пальцев, ощущая сложную вязь узоров. Потом расстегнула, сняла с запястья. Холодный металл лежал на ладони, безжизненный и чужой. Надела обратно. Снова сняла. Эта бессмысленная, ритмичная игра была единственным, что удерживало от полного погружения в безумие. Последний якорь. Последняя связь с реальностью, существовавшей до Склепа. До его смерти.
«А Горст? — внезапно пронеслось в промороженном сознании. — Что с тем старым хранителем в арсенале Ловцов Душ? Сидит себе на бочке с порохом, перебирает арбалеты, наивный, не зная, что один из его командиров, тот самый «кремень», уже мёртв? А остальные Ловцы? Те, что не были в Склепе? Они уже знают? Или для них Кайл всё ещё их грозный, непобедимый командир, а не окровавленное тело на холодном камне?»
От этой мысли по спине пробежали ледяные мурашки. Мир за стенами этой комнаты продолжал существовать. И ему предстояло узнать правду. Или ту её часть, которую сумеем доказать.
Время в комнате текло иначе, не так, как за её стенами. Оно становилось густым, вязким, словно грязная вода в миске, и каждый миг растягивался в вечность, наполненную лишь гулом в ушах и тяжестью в груди. Так и сидела, впав в оцепенение, бесцельно перебирая браслет на запястье, когда в дверь постучали.
Стук прозвучал коротко, отрывисто, лишённый всякой почтительности или неуверенности. Прежде чем успела пошевелиться, дверь отворилась.
На пороге стоял Дамиэн. В тот миг нечто ледяное и тяжёлое, казавшееся неотъемлемой частью нутра, сдвинулось, уступая место новому витку боли. Он был жив. Почти цел. Но вид оказался ужаснее любой раны.
Всегда безупречная осанка сломалась, плечи ссутулились под невидимым грузом. Обычно аккуратно откинутые со лба тёмные волосы беспорядочными прядями падали на лицо, напоминая разорённое птичье гнездо. На левой брови зияла огромная ссадина, успевшая покрыться тёмно-багровой коркой. Губы распухли, покрылись трещинами, одна — посечена до крови. Но больше всего пугала правая рука — туго перебинтованная от запястья до костяшек пальцев грубой, чуть желтоватой тканью. Вспомнился оглушительный грохот, летящие камни, то, как он, пытаясь подняться, опирался именно на эту руку, на острые обломки. Но физические раны стали лишь бледным отражением внутреннего состояния. Его глаза, те самые золотисто-янтарные глубины, обычно хранившие задумчивый огонь или тёплое участие, теперь оказались пусты. Совершенно, абсолютно пусты. В них читалась та же выжженная пустота, что и в зеркальном отражении. Мы стали двумя призраками, случайно забредшими в мир живых из одного и того же ада.
— Алиса... — его голос прозвучал хрипло, прерывисто, словно он наглотался той же едкой пыли.
Не дала договорить. Словно прорвало плотину, до этого сдерживавшую лавину. Звук, вырвавшийся из горла, больше походил на стон раненого зверя, чем на человеческую речь.
— Он... он встал перед ним... — начала, и слова понеслись сами — бессвязные, обрывочные, выталкиваемые наружу давящей тяжестью воспоминаний. — Его отец... заклинание... а Кайл... просто шагнул. Даже щит не стал держать... просто... подставил себя, закрывая отца.
Говорила, захлёбываясь, слёзы текли по лицу горячими ручьями, но уже не пыталась их сдержать. Выкладывала всё, как на исповеди, последнюю исповедь умирающего, где священником оказался он — единственный, кто мог понять.
— Смотрел на меня... его глаза... стали пустыми, Дамиэн, совсем пустыми! А я... пыталась держать, говорила какие-то глупости, про карты, про «Свинячий взрыв»... а он... просто смотрел сквозь...
Задыхалась, рыдая, тело содрогалось в конвульсивных рывках. И тут, через спазм в горле, вырвалось самое главное. То, что завещал. То, что должна была передать.
— Он просил меня! — почти крикнула, вцепившись взглядом в его бледное, искажённое страданием лицо. — Просил сказать тебе... «Дамиэн не виноват». Слышишь? Велел передать... что ты ни в чём не виноват!
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Эмоциональный пик, кульминация, после которой наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами.
Дамиэн замер. Казалось, даже дыхание остановилось. Лицо, и без того белое, стало совершенно прозрачным, восковым. Затем по нему пробежала судорога — гримаса такой невыразимой боли и вины, что захотелось отвернуться. Сделал шаг, потом другой, и ноги подкосились. Не сел, а рухнул на кровать рядом, тело содрогнулось в беззвучном, оттого ещё более душераздирающем рыдании.
— Нет... — прошипел, сжимая перебинтованную руку в кулак так, что на ткани проступило алое пятно. — Нет, он не прав... Это я... моё заклинание... эта тьма, что призвал... Это я его убил, Алиса! Я! Водоворот... был предназначен дяде, но Кайл... подставился... я не смог остановить... это моя магия, моя ненависть, моя глупость разорвала его!
Говорил, и в словах звучала та же отчаянная исповедь, что и в моих. Мы были двумя сторонами одной медали, двумя людьми, чувствующими себя убийцами того, кого хотели спасти. Смотрела на сгорбленную спину, трясущиеся плечи. Собственные рыдания пошли на убыль, сменившись странной, леденящей ясностью. Горе не исчезло — лишь отступило, уступив место пониманию. Мы оказались в одной лодке. В одной ловушке вины и горя.
Медленно, почти механически, протянула руку и обняла его. Это не было объятием влюблённой или соблазнительницы — скорее, жестом солдата, протягивающего руку товарищу на поле боя, заваленном телами. Вздрогнул от прикосновения, затем тело обмякло, позволив опереться на меня, положив голову на плечо.
— Он сделал свой выбор, Дамиэн, — прозвучал собственный голос, на удивление тихий и твёрдый. — В тот миг, когда шагнул навстречу Валуа, выбрал. Выбрал нас, нашу правду. Против лжи отца. И он... он простил нас обоих в конце. Последнее, что сделал... простил.
Сидели так несколько минут, слившись в немом горе, в тишине, красноречивее любых слов. Двое сломленных людей, нашедших друг в друге единственную опору в рушащемся мире.