Страница 99 из 115
На пороге истины. Глава 25.
Холод — липкий, пронизывающий, идущий из самых костей. И запах — сладковато-медный, тяжелый, въевшийся в ноздри, в гортань, в самое сознание. Запах крови. Его крови.
Дёрнулась, инстинктивно пытаясь отползти от источника этого холода и ужасающего аромата, от тяжёлого, бездыханного тела, на котором лежала. Но вместо скольжения по ледяному, залитому алым камню, движение прервал резкий, болезненный удар затылком о что-то твёрдое и деревянное.
Острая, конкретная боль на миг пронзила туман, окутавший сознание. Зажмурилась, потом медленно, с трудом разлепила веки.
Над собой увидела не плывущие в пустоте своды Склепа Забвенных Песен, а низкий, побеленный потолок. Не пляшущие тени от шепчущих свитков, а ровный, тусклый свет, пробивавшийся из коридора и ложившийся бледным прямоугольником на пол у двери. Комната. Та самая комната для прислуги.
Мозг отказывался складывать эти два образа воедино. Там — ад, взрыв света, холод смерти и всепоглощающий грохот рушащейся реальности. Здесь — тишина, затхлый запах старого дерева, воска и… да, всё тот же слабый, но неистребимый дух крови, впитавшейся в щели между половицами.
Это не был сон. Слишком реальной оказалась тяжесть в каждой клетке тела, когда попыталась приподняться на локтях. Мышцы ныли и гудели, словно перееханные, а после протащенные по щебню грузовым фургоном. Горло саднило и горело — следствие криков, рыданий, тех самых бессвязных слов, что вкладывала в него, пытаясь вернуть, вдохнуть жизнь. В глазах стоял песок, веки опухли и налились свинцом.
Не помнила, как потеряла сознание. Последнее, что запечатлелось в памяти, — как голова легла на его грудь, холод кожи, проступающий сквозь ткань костюма, и всепоглощающая, оглушительная тишина, ворвавшаяся в душу на место выкриканных, отчаянных надежд. Потом крики, кто-то вбежал в Склеп… И больше — ничего.
С трудом опустив ноги с кровати, села, позволив головокружению овладеть собой на несколько секунд. Комната медленно проплывала перед глазами, обретая знакомые, уродливо-спартанские очертания.
Огляделась. Здесь прибирались — тщательно, но неидеально. Пол давно вымыли, убрали осколки разбитого зеркала и тёмные пятна, оставленные тем ассасином, от которого меня когда-то спас Кайл. Но шкаф с развороченной дверью, пострадавший в той давней, казавшейся теперь незначительной стычке, так и стоял, безвозвратно испорченный. Немой свидетель насилия, бывшего лишь прелюдией к сегодняшнему кошмару. Или не сегодняшнему? Сколько времени вообще прошло?
Взгляд упал на руки, лежащие на коленях. Ладони покрыты мелкими царапинами и засохшими коричневатыми разводами, въевшимися в кожу вокруг ногтей. Рукава простой серой рубашки — поверхностный маскировочный костюм всё-таки сняли — на ощупь оказались жёсткими, словно накрахмаленными. Но это была не свежесть, а мертвенная жесткость запёкшейся крови. Его крови.
Подняла дрожащую руку, провела пальцами по щеке. Кожа ответила шершавым, липким сопротивлением. Та же корка. То же свидетельство.
Это не был сон. Слишком реален грубый, медный привкус, застывший на губах. Привкус его последнего поцелуя. Привкус крови, которую он, уходя, разделил со мной — свою последнюю волю, свою вину, своё прощание. Печать, которую не смыть.
Словно во сне, поднялась и, держась за спинку кровати, сделала несколько шагов к комоду. На его потертой деревянной поверхности стояло небольшое овальное зеркало в простой раме, а перед ним — знакомая фарфоровая миска с чистой водой и аккуратно сложенная мягкая тряпка. Кто-то услужливо оставил это. Рядом, на тумбочке, лежал сложенный комплект чистой одежды — тёмные штаны и свободная рубашка из грубоватой ткани, точь-в-точь как в прошлый раз. Слуги запомнили.
Взгляд упал на зеркало. Из него на меня смотрела незнакомка с бледной, землистого оттенка кожей, испещрённой грязными разводами. Взлохмаченные волосы слиплись в колтуны. А глаза… глубоко запавшие, обведённые тёмными кругами, они были полыми, выжженными. В них не осталось ни страха, ни ярости — лишь бездонная, зеркальная пустота, отражающая пустоту в душе.
Медленно, механическими движениями, словно робот, начала расстёгивать пуговицы на рубашке. Каждый сантиметр ткани, отрываясь от кожи, становился маленькой пыткой. Это был не просто кусок материи — настоящий саван, в котором Кайл умер, впитавший его последний вздох, боль, уходящее в никуда тепло. Сбрасывая одежду с плеч, чувствовала, как сдираю с себя часть тех событий в Склепе.
И тут взгляд скользнул вниз, под кровать. В полумраке там темнел бесформенный комок ткани. Уже почти голая, присела на корточки и потянула его к себе.
Это был он — тот самый маскировочный костюм, дар ночи, превратившийся в погребальный плащ. Ткань, сотканная из самой тьмы, пропиталась чем-то тяжёлым, липким, тёмно-бурого, почти чёрного цвета. Материя отяжелела, потеряла эластичность, смердя сыростью и смертью. А рукава… рукава оказались оторваны. Сама, с диким рыком, срывала их зубами и ногтями, пытаясь сделать жгуты, остановить неизбежное. Зримое, осязаемое доказательство случившегося ужаса. Просто выбросили сюда, как ненужный, осквернённый хлам.
Взяв тряпку, снова окунула её в воду и прижала к руке. Холодная влага на мгновение принесла облегчение, но почти сразу вода в миске порозовела, затем стала густо-бурой. Терла — сначала медленно, потом всё ожесточённее, вдавливая грубую ткань в кожу, пытаясь стереть не грязь, а память. Память о том, как мощное тело вздрагивало в последних судорогах. О том, как пустели глаза. О том, как холод его кожи проникал всё глубже, вытесняя собственное тепло.
Слёзы хлынули с новой силой — горячие, солёные, смешиваясь с грязной водой на коже и капая в миску, растворяясь в его крови. Пыталась счистить с себя остатки Кайла, и от этой чудовищной, кощунственной мысли вывернуло прямо в миску. Сгреблась у комода, давясь беззвучными, разрывающими душу рыданиями, которые не находили выхода в крике, а разрывали изнутри.
Не знаю, сколько прошло времени. Когда слёзы иссякли, оставив после себя лишь ледяную пустоту и опустошение, поднялась. Механически, не глядя на отражение, надела чистую одежду. Штаны и рубашка висели мешком, пахли чужой свежестью и казались кощунственным нарядом на его похоронах.