Страница 52 из 70
Ноги сами понесли в сторону отдела косметики — инстинктивно, словно животное, тянущееся к соли. Стеллажи, уставленные банками, склянками, блестящими тюбиками, напоминали алтари в храме иллюзий. Бродила между ними, скользя пальцами по прохладному пластику упаковок. Взгляд выхватывал самые ядовитые, самые «кричащие» оттенки помад — кислотно-розовые, кроваво-красные, почти чёрные с фиолетовым отливом. Подсознательно искала цвет — тот самый, что был украден прошлой ночью, выкачан вместе с энергией и ощущением безопасности. Хотелось вернуть его силой, нарисовать на губах дерзкое заявление о том, что ещё жива, чёрт побери.
Взяла с полки тестер парфюма с многообещающим названием «Экстаз» и брызнула на запястье. Поднесла к носу — цветочная сладость, капля ванили, что-то древесное… Плоско. Безжизненно, словно картонка, пропитанная дешёвым ароматизатором. После удушающего сложного коктейля из крови, мёда и увядших цветов, что витал вокруг Лю Цзы, эти духи казались детской присыпкой. Не могли перебить, не могли перекрыть тот запах, что въелся в самую подкорку, став частью нового обонятельного ландшафта.
Уже тянулась к флакону с чем-то более терпким, когда ощутила на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Обычно в таких местах смотрят продавцы-консультанты с голодными глазами, но этот взгляд оказался иным — старым. Очень старым.
Медленно обернулась.
— Ксения, милая! Какая встреча!
Голос звучал сладко, но с липкой, неискренней радостью. Передо мной стояла Аделаида Людвиговна — не та ослепительная, пышногрудая версия с бала нечисти, успевшая напиться донорской крови, а оригинальная дряхлая старуха из особняка на Садовой. Была одета в строгий старомодный костюм тёмно-синего цвета с белоснежной блузкой, выглядывавшей из-под высокого воротника. На плече висела сумочка с костяной ручкой, смотревшаяся в этом царстве глянца и неона таким же анахронизмом, как каменный топор. Кожа, напоминающая старый фарфор с паутиной трещин, была натянута на острых скулах. А глаза… те самые маленькие, чёрные, словно изюминки, пылали знакомым ненасытным голодом, который не мог скрыть даже самый консервативный костюм.
— Но на вас лица нет, дорогуша, — продолжила она, прищурившись. Взгляд скользнул по лицу с хищной дотошностью. — Прямо тень от вас осталась. Неужели вляпались в какую-то… историю?
Что-то внутри дрогнуло. Словно плотина, так тщательно выстраиваемая весь день из макияжа, наигранной бодрости и попыток думать о шопинге, дала трещину. Может, сказалось осознание, что передо мной стоит нечеловеческое существо, по умолчанию понимающее природу «историй», в которые можно «вляпаться» в нашем общем тёмном мире. А может, просто накопившаяся усталость. Но в горле встал ком, а глаза предательски наполнились влагой.
Отступила на шаг назад, неуклюже опершись спиной о стойку с парфюмерией. Флаконы зазвенели, словно предупреждая о моей неловкости.
— Я… — голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Доставка была… Игрушки. Маре.
Аделаида Людвиговна не проронила ни звука. Просто стояла, положив высохшие, почти скелетированные пальцы на костяную ручку сумочки, и слушала. Её взгляд был лишён насмешки — лишь холодный, аналитический интерес, словно изучала редкий и не совсем приятный экземпляр насекомого под лупой.
И тут меня понесло. Слова полились сами собой — бессвязные, обрывочные, вырывающиеся наружу вместе с болью и унижением, которые тщетно пыталась похоронить в себе.
— Камень… Камень Смотрящего приказал помочь. Не могла просто уйти… А там была Лю Цзы… И Мара должна была ей… долг… грёзы детей… А я… предложила вместо неё… своим сном заплатить…
Говорила, сбивалась, начинала снова, чувствуя, как жар стыда и отчаяния разливается по щекам. Рассказала всё — о том, как Лю Цзы вошла в сон, нашла самое больное и сокровенное, использовала это.
— …и она вошла в него, — голос окончательно сорвался, превратившись в шёпот. Смотрела куда-то мимо Аделаиды, в яркую бездушную витрину, но видела совсем другое. — В мой сон. Использовала… его. Его образ. Улыбку. Сделала всё это… грязным. Больным. И теперь… теперь при попытке вспомнить его лицо видится её ухмылка. Отравила самые… самые чистые воспоминания. То, что принадлежало только мне. Украла и надругалась над ними.
Замолчала, тяжело дыша. В ушах стоял оглушительный звон. Только что вывернула перед древней упырицей свою свежую, кровоточащую рану. Глупость? Возможно. Но это оказался тот самый крик души, что больше не мог оставаться внутри. Обращённый не столько к ней, сколько ко всему миру, ночному Зареченску, самому себе — смотрите, во что превратили? Смотрите, что сделали?
Аделаида Людвиговна несколько секунд хранила молчание. Её маска оставалась неподвижной. Затем медленно, с лёгким цоканьем языка, покачала головой. В чёрных глазах-изюминках мелькнуло нечто — не сочувствие, а скорее понимание. Признание некоего универсального, печального закона.
— Ах, — наконец произнесла она, и голос потерял слащавые нотки, став ровным и сухим, словно пыль в склепе. — Значит, виновата Лю Цзы… Питаться чужими грёзами — это так… вульгарно.
Слово было произнесено с леденящим презрением, от которого по спине пробежали мурашки. В тоне не звучало ни капли сочувствия к страданиям — лишь глубокая, аристократическая брезгливость к методам оппонента.
— Настоящий аристократ, — продолжила Аделаида, поправляя несуществующую прядь волос, — предпочитает более утончённые яства. Энергия страха, выдержанная в подвалах столетиями… Отчаяние, замешанное на потере… осознание тщетности бытия, выпаренное из долгой, безнадёжной жизни… Вот это — изысканно. А это… — мотнула головой в мою сторону, словно демонстрируя наглядное пособие, — дешёвый фаст-фуд для духовного сброда. Такой же безвкусный, как эти… — взгляд скользнул по полкам с яркими палетками теней, — кричащие цвета.
Внутренне нельзя было не согласиться, однако тут же вспомнился бал. Та самая Аделаида, с жадным, отчаянным надрывом осушавшая стаканчики с донорской кровью, словно последнюю влагу в пустыне. Уж кто-кто, а она точно не отличалась разборчивостью, когда дело касалось утоления голода. Мысль пронеслась обжигающей волной иронии, однако высказать её, разумеется, не посмела. Стоя перед древним существом, чувствовала себя букашкой, которую пока ещё терпят.