Страница 23 из 70
Сбросила ненужного короля — и вдруг накатила волна тоски, от которой опускаются руки. Вспомнились все провалы, несбывшиеся надежды, весь унылый Зареченск за стенами. Забрала взятку — и возникло чувство апатии, полной бессмысленности любых усилий. Зачем бороться, если всё равно рухнет? Это была не атака, а медленное, ядовитое «облагодетельствование». Он делился своим лихом, своей природой, пытаясь сделать своей, заставить смириться с проигрышем ещё до его наступления.
«Не поддавайся, Ксения, — в голове зазвучал спокойный, учебный голос Аристарха. — Это всего лишь эмоциональный резонанс. Он ищет в тебе отклик. Представь стеклянный купол между тобой и этими чувствами. Ты их видишь, признаёшь, но они не могут до тебя дотронуться. Дыши. Держись за свои артефакты и мой голос».
Закрыв глаза на секунду, сжала в кармане тёплый камень Смотрящего, ощутила знакомый холодок броши на груди — и представила. Не стену, ибо стены рушатся. Представила купол — прозрачный, идеально гладкий и прочный, словно горный хрусталь. Волны тоски и апатии бились о него снаружи, оставляя мутные подтёки, но внутрь не проникало ни капли. Дышать стало ощутимо легче.
Игра продолжалась, и вскоре заметила странность. Карты в руках Вия… менялись. Не всегда и не явно. Вот только что мелькнула пиковая дама, а через мгновение — уже бубновая. Мимоходом, словно тень, скользящая по карте. Но брошь на груди отзывалась на каждую подмену лёгким, щекочущим импульсом — безмолвным предупреждением. Она обостряла не только чутьё, но и интуицию, позволяя предугадывать ходы, чувствовать, какую масть он готовит, какую карту оставит на сброс. Знание оставалось смутным, едва уловимым, но его хватало, чтобы держаться на плаву.
Напряжение нарастало с каждым мгновением. Колода таяла на глазах, приближая финал. В руке осталась одна-единственная карта — шестёрка крестей, последний козырь. Взгляд скользнул по неподвижной фигуре Вия. На руках у противника тоже была одна карта. Увидеть её было невозможно, но брошь настойчиво подсказывала — козырем она не была. Всё решалось сейчас.
Воздух в зале сгустился до состояния киселя, дрожа от скрытой мощи Вия. Чувствовала, как тот самый купол трещит по швам под давлением многовекового отчаяния, что давило на сознание. Сделала последнее усилие, вцепившись в теплоту камня и холод металла, и бросила карту на пол между нами.
— Шестёрка, — прозвучало хрипло, но уверенно. — Крести.
Воцарилась тишина, и казалось, само здание затаило дыхание в ожидании.
— Шестёрка… — наконец проскрежетал Вий. В голосе не было ни злости, ни досады. Лишь холодное, безразличное любопытство. — Забавно.
И тут пространство вокруг ожило. Из самых тёмных углов, из-под сгнивших ковров и облупившихся стен — словно из самих теней — начали появляться фигуры. Смутные, неясные, они обретали очертания ведьм с крючковатыми носами, чертей с хвостами, кикимор и прочей демонической свиты. Всё это воинство тьмы молча смыкалось вокруг, и до меня наконец дошло: все это время мы были не одни. За игрой наблюдала целая свита Вия — его верные «шестёрки».
И тогда этот сброд разразился хохотом. Смех раздавался не злой, а какой-то… одобрительный. Некоторые из тварей принялись хлопать в ладоши, и воздух наполнился треском костей и шуршанием сухих листьев. В смятении обернулась к Аристарху.
У него снова был рот. Он стоял, прислонившись к косяку, с невозмутимым видом и уверенно кивнул, словно говоря: «Не ссы, всё норм. Справилась».
Глубоко перевела дух, чувствуя, как наконец начинает утихать дрожь в коленях. Выйграла. У мифического воплощения злой доли. В карты. В дурачка. Зареченск, блин, никогда не переставал удивлять.
Хохот и хлопки демонической свиты медленно стихли, сменившись напряжённым, почтительным молчанием. Фигуры во тьме замерли, уставившись на своего повелителя. Вий по-прежнему восседал на детском стульчике, его каменное лицо оставалось непроницаемым. Но теперь чувствовалось, как фокус его внимания сместился с игры и с меня на что-то иное, более масштабное.
— Забавно, — повторил он, и скрежещущий голос прокатился по залу, заставляя содрогнуться остатки штукатурки на стенах. — Очень забавно. Но раз ты выиграла… не хочешь получить награду?
Он медленно поднял руку, и в этом жесте читалось древнее, неспешное достоинство. Длинные, узловатые пальцы приблизились к лицу — и тогда случилось нечто, от чего кровь стынет в жилах даже в воспоминаниях. Он приоткрыл веки.
Всего лишь на щель, тонкую, как лезвие бритвы. Но оттуда хлынул свет — не теплый и живой, а ослепительно-белый, холодный и мертвящий. Он не освещал, а выжигал, являясь самой сутью небытия, взглядом, который не видит, а уничтожает. Инстинктивно, с глухим вскриком, отпрыгнула назад, сердце заколотилось в животном, первобытном ужасе. Аристарх резко дёрнул за рукав, оттаскивая ещё дальше.
Двое из чертей, что секунду назад весело скакали прямо перед Вием, по глупости или неведению обернулись на звук и глянули в ту щель. Эффект оказался мгновенным и ужасающим. Их смутные фигурки не просто исчезли — они рассыпались. Словно сделанные из праха и сухой земли, они обратились в мелкий серый пепел, который тихо осыпался на грязный пол. От них не осталось ничего, кроме двух тёмных пятен.
Вий тут же, с спокойной окончательностью, сомкнул веки. Свет исчез, но в воздухе ещё висело его эхо — ощущение абсолютной, безвозвратной пустоты.
А остальная нечисть… разразилась новым взрывом хохота, ещё более громким и искренним. Казалось, они только этого и ждали. Один из чертей, пошустрее, с подобострастными поклонами подбежал к тому месту и начал мести остатки своих собратьев под сгнивший ковёр в углу, словно обычный сор.
Прислонившись к стене, пыталась перевести дыхание. В горле пересохло, в ушах стоял звон. Это было не просто страшно — нечто запредельное, от чего цепенеет разум.
И тогда Вий снова заговорил. Его каменный голос звучал уже без прежней безличной мощи, обретая странные, почти что… отеческие нотки.
— Ладно, не серчай, девка, — проскрежетал он, и этот звук, похожий на обвал в глубоких пещерах, теперь отчётливо напоминал смех. — Хотел сынка проучить, чтоб не зазнавался. А то в последние годы слишком уж самодовольный стал. Думает, его «доля» — личная заслуга. Забыл, от чьего стола крошки падают.
Он сделал паузу, и почудилось, что сомкнутые веки обратились в мою сторону.