Страница 16 из 70
Заглушив двигатель, выбралась наружу и извлекла из багажника небольшой, но на удивление тяжелый ящик. Из-под крышки пробивался пряный сладковатый аромат. Сделала несколько шагов по мягкой траве — и вдруг из-за ближайшего улья возник он.
Мужчина. Ростом под два метра, плечистый, словно сложенный из вековых дубовых коряг. Окладистая борода, седая, как первый иней, а глаза... по-настоящему добрые, глубокие и спокойные, точно у старого умного медведя, повидавшего всякое и уже ничему не удивляющегося. На нём — простая холщовая рубаха, подпоясанная верёвкой, и штаны, заправленные в грубые сапоги.
Протянула ящик.
— Вам заказ от «Полуночника».
Молча принял его, легко, будто держал не увесистую поклажу, а коробок спичек. Кивнул лохматой головой.
— Спасибо, дитятко. Жаль, пчёлки спят, а то бы угостил свежим медком, — голос прозвучал низко, грудным, таким же древним и основательным, как лес за спиной. Казался порождением этого места, его духом-хранителем.
Уже собралась повернуться к машине, почувствовав неловкость от молчаливого приёма, как вдруг воздух изменился. Тягучий медовый аромат сменился чем-то резким, кислым. От леса потянуло ледяным сквозняком, хотя листья на деревьях не шелохнулись.
И тут из чащи, с противным, рвущим уши шёпотом, вырвался рой.
Это не были обычные пчёлы. Чёрные, с мерзким фиолетовым отливом, словно окунутые в отработанное машинное масло. Их жужжание не являлось жужжанием — то был тихий, настойчивый, безумный шёпот, складывающийся в обрывки чужих мыслей, проклятий, страхов. Он впивался в мозг, словно раскалённые иглы.
Семен Семеныч повернулся к рою, и доброе лицо исказила суровая гримаса.
— Опять эти, проклятые... — прорычал он, и в голосе впервые прозвучала ярость.
Охваченная чистой животной паникой, почувствовала, как ноги наливаются свинцовой тяжестью, а сердце начинает колотиться где-то в области горла. Инстинктивно отпрянула, прижимаясь спиной к холодному борту «Логана». Твари неслись прямо на нас, а кошмарный шёпот нарастал с каждой секундой.
И тут поверх всепоглощающего ужаса в сознании прозвучал голос Аристарха: «Не делай, а чувствуй».
Действовала уже без раздумий. Рука сама взметнулась к броши на куртке. Пальцы сомкнулись на холодном металле, ощутив знакомую вибрацию — на этот раз тревожную, учащённую. Зажмурилась, отсекая ужасающую картину. Внутри всё кричало и цепенело, но заставила себя сосредоточиться.
«Стена», — пронеслось в сознании без попыток «создать» её, без представления кирпичей или энергии. Просто представила, что она есть — прямо перед собой, невидимая, но абсолютно реальная, прочная и непреодолимая. Вложила в эту мысль всю волю, всю веру, весь только что рождённый дар. Потребовалось невероятное усилие, словно пыталась сдвинуть с места заевшую дверь, но в сто раз тяжелее. Голова заныла от напряжения.
И случилось чудо.
Раздался негромкий, но отчётливый звук — точь-в-точь как от шлепка по натянутой мокрой простыне. Открыла глаза. Рой чёрных пчёл, не долетев около полуметра, врезался в невидимое препятствие. Они не отскакивали, а будто прилипали к нему на мгновение, их шёпот превращался в визгливый пик, а затем насекомые осыпались на землю, рассыпаясь мелкой чёрной зловонной пылью. Спустя несколько секунд от роя не осталось и следа — лишь тёмное пятно на траве.
Стояла, тяжело дыша и дрожа всем телом. Рука по-прежнему сжимала брошь. Получилось. Самостоятельно.
Семен Семеныч повернулся ко мне. Ярость в его чертах сменилась привычным спокойствием, но теперь в медвежьих глазах читалось нескрываемое уважение.
— Сильно ты это, дитятко, — прозвучал его почти нежный бас. — Не каждый так может. Особенно с первого раза. Держи.
Протянул маленький глиняный горшочек, запечатанный воском.
— От порчи, от сглазу, дёготь защитный. Умойся утром, чтоб не чесалось. Да и просто с чаем можно — сил прибавит.
Молча приняла подарок, вскинув брови от удивления, всё ещё не в силах вымолвить ни слова. Наконец нашла в себе силы спросить, глядя на место, где исчез рой:
— Откуда они?
Лицо Семена Семеныча снова стало серьёзным.
— Оттуда, — ответил он просто, как о чём-то само собой разумеющемся. — Земля болеет. Грани истончаются. Растения с того края воду тянут, а пчёлки мои... они чувствуют. Чуют отраву, смуту. И сами смущаются, болеют. А эти... — кивком указал на пятно, — и есть сама болезнь.
Кивнула, понимая. Всё сходилось со словами Аристарха. Пограничье давало о себе знать уже здесь, на самой окраине, в казалось бы самом мирном месте.
Поблагодарив ещё раз, почти бегом вернулась к машине. Устроившись за рулём и захлопнув дверцу, несколько минут просто сидела, уставившись перед собой и пытаясь унять дрожь в коленях. Но то была не дрожь страха — дрожь восторга и осознания собственной силы.
Достала телефон. Пальцы по-прежнему дрожали, но теперь уже от возбуждения. Набрала номер Аристарха. Ответил почти мгновенно, словно ждал звонка.
— Ксения? Всё в порядке?
— Аристарх, я... — сглотнула ком в горле, пытаясь подобрать слова. — Тут были пчёлы. Не обычные. Чёрные, шепчущие. И я... я сделала стену. Невидимую. Они врезались в неё и рассыпались!
Сначала в трубке повисла тишина, затем раздался его смех — не насмешливый, а радостный, наполненный искренним облегчением и гордостью.
— Я же говорил! — воскликнул. — Природный талант! С первого раза, без подготовки, в полевых условиях... Ксения, это фантастика!
Его восторг оказался заразительным. Сама расплылась в глупой улыбке, глядя на своё отражение в тёмном лобовом стекле.
— Просто... вспомнила твои слова. Просто почувствовала и поверила.
— Именно! — голос вновь стал серьёзнее, но в нём всё ещё звучали весёлые нотки. — Это и есть основа всего. Теперь главное — не зазнайся. Магия не любит гордецов. И... всё равно будь осторожна. Если тени посылают таких разведчиков, значит, уже всерьёз заинтересовались тобой.
Поговорили ещё пару минут. Положив трубку, почувствовала себя так, будто выпила литр энергетика. Усталость словно рукой сняло. Взгляд скользнул по глиняному горшочку на пассажирском сиденье, колокольчику на зеркале заднего вида, броши на груди.
Мой «Логан» превращался из старой развалюхи в личный, слегка потрёпанный, но надёжный склад артефактов. А я... переставала быть просто курьером, становясь тем, кто способен поставить стену между собой и хаосом. Это ощущение стоило дороже любых, даже самых щедрых чаевых.