Страница 47 из 177
Я не могу удержать гордую улыбку — никогда не думала, что увижу этот день. Хотя и была это совсем легкая улыбка, ту, что нужно рассмотреть вблизи, но знаю, что она была, и он не стал меня поправлять.
Считая это своей маленькой победой, я молчу.
Терпеливо постукиваю пальцами по столу, но не слишком громко, чтобы не отвлекать. Хотела бы взять телефон, но понимаю, что это будет невежливо, поэтому просто осматриваю квартиру. Мой взгляд останавливается на банке, полной долларовых купюр, и медленно скользит вверх, пока не останавливается на его шее.
Краем глаза я смотрю на него. Его глаза все еще прикованы к экрану, он внимательно погружен в учебу.
Мой взгляд снова опускается на его шею, и я словно исследую замысловатые, почти живые линии, что кажутся выгравированными на его коже с нечеловеческой точностью. Я вижу очертания черепа, но одна сторона его головы словно расколота, и из разлома вырываются закрученные вихри музыкальных нот и причудливых завитков, точно скрытая симфония, заточенная под кожей.
Нити этих узоров, кажется, тянутся к плечу и спине, но, скрываясь под тканью рубашки, их полная картина остается тайной.
У него небрежная щетина, словно бархатный налет, плотно укрывает его сильный, квадратный подбородок. Мне не хочется в этом признаваться, но он идеально выточен, безукоризненно резок. Мой язык невольно касается губ, а взгляд медленно переходит к другим чертам его лица.
Идеальность, кажется, заключена лишь в линии его челюсти, потому что переносица носа имеет легкую асимметрию. И хотя это почти незаметно, почти невидимый шрам на левой брови, тонкой нитью, добавляет ему своеобразного шарма, где едва пробиваются волоски. Это небольшие несовершенства, которые не умаляют его сути, а наоборот — придают ему необъяснимую.. притягательность.
Отбросив эту мимолетную мысль, я замечаю, что края его губ кажутся покрасневшими и слегка припухшими. Вероятно, виной тому сухой воздух, ведь я заметила, как он не раз проводил языком по ним, с тех пор как появился здесь.
Мой взгляд едва не проскальзывает мимо микроскопической родинки у самого кончика брови, но успевает зацепиться за нее, прежде чем нырнуть в глубину его глаз.
Они источают решимость, и мне даже не нужно всматриваться, чтобы уловить оттенок, что окрашивает его радужку. В редкие моменты покоя они отсвечивают стальным серым, а в иные — погружаются в угольную черноту. Никогда прежде я не встречала столь интенсивных и одновременно.. измученных глаз.
— Что?
Я отвожу взгляд, вырываясь из своих мыслей.
— Я ничего не сказала.
Он издает гортанный звук, словно глубоко задумавшись, и плавно сдвигает ноутбук, помещая его ровно между нами.
— Давай начнем.
* * *
За последние два часа, я узнала о Лэндоне две вещи. Первая, и, возможно, самая неожиданная: он левша.
Когда-то, подписывая контракт на репетиторство, его рука оставалась для меня не более чем смутным пятном, не вызывающим ни малейшего любопытства. Но теперь, сидя справа от меня, он каждый раз, когда чертит что-то на бумаге, невольно касается моего предплечья своим локтем. Я предлагаю ему поменяться местами, но его ответ звучит спокойно: ему вполне комфортно, если только это не доставляет мне неудобств.
Странно, но ожидаемого дискомфорта, который должен был бы возникнуть от такой близости, я не ощущаю.
И второе открытие, пронзающее сознание своей очевидностью: девочки были абсолютно правы. Его терпение — безгранично, словно глубокий, спокойный океан.
Едва мы углубляемся в материал, как вихрь вопросов поднимается в голове, и я снова, беззвучно, погружаюсь в панику. Неловкость сковывает, удерживая от того, чтобы задать хоть один вопрос. Но он замечает это, и весь этот процесс разворачивается в течение первых пяти минут нашего занятия.
До сегодняшнего дня я и представить не могла, насколько он проницателен. Лэндон, казалось, читает мои мысли: улавливает, когда замираю, когда колеблюсь, когда отчаянно хочу спросить, но слова застревают в горле. Он просто знает.
Ни разу он не позволяет мне почувствовать себя глупой или безнадежной. Лэндон терпеливо уделяет время, чтобы объяснить каждую деталь, что ускользает от моего понимания. А когда все еще не могу освоить задачу, он не сдается, а показывает совершенно иной путь к решению.
Невероятно, но я с ним усваиваю больше, чем со своим профессором Робертсом. Мы не должны были заниматься дольше часа, но он полон решимости убедиться, что я поняла все. И я понимаю, хоть это и требует нескольких попыток.
Не помню, когда в последний раз на меня снисходило такое глубокое облегчение. И это чувство, обволакивающее меня, — целиком и полностью его заслуга.
— Все стало понятным? — спрашивает он, когда я складываю ноутбук.
— Да. Не знаю, как тебе это удалось, но все стало ясно. Буквы в уравнениях всегда сбивают меня с толку, — смущенно признаюсь я.
Я поворачиваюсь к нему, и он делает то же самое, но движение приводит нас в странное, почти интимное положение: мои ноги оказываются между его, широко расставленных. Несмотря на эту неловкую близость, ни один из нас не двигается, словно прикованные невидимой силой.
Лэндон снова проводит языком по губам, и мимолетная мысль о бальзаме для губ проносится в голове, но я тут же отгоняю ее, оставляя при себе.
— Дело не в буквах, — отвечает он с полной уверенностью и продолжает. — Да, ты паникуешь, когда видишь буквы, но на самом деле ты просто сомневаешься в себе. А если добавить к этому кого-то некомпетентного, как Робертс, то, конечно, ты будешь думать, что это не имеет смысла.
Его голос звучит с такой непоколебимой уверенностью, что я почти верю ему, но ведь у меня были и другие профессора, и они ни в чем не уступали ему в качестве обучения.
Я опускаю взгляд на колени.
— Не думаю, что дело в этом. Я никогда не была хороша в математике.
Лэндон задумчиво хмыкает, словно переваривая мои слова, но больше ничего не произносит.
— Наверняка ты умираешь от желания уйти, да? — встаю и собираю свои вещи.
— Да, — отвечает он мгновенно и тоже встает.
Я останавливаюсь, упаковывая вещи в сумку, и поднимаю на него взгляд. Меня раздражает, как он высок, словно стена. Когда пытаюсь его отчитывать, мне не удается произвести нужного эффекта. Даже в такие моменты он смотрит на меня с высокомерным выражением, словно уже одержал победу, держа в руках невидимое преимущество.
— Ты мог бы хотя бы притвориться, что тебе грустно, что наше занятие закончилось.
Его губы искривляются с отвращением.
— Нет.