Котёнок Котаева

— Я не виновата. То есть частично виновата, потому что держала край, но механизм закрылся сам.

— Конечно. Дверь утром тоже напала первой.

Он ставит отвёртку на лавку, подходит и кладёт ладонь мне на талию.

— Не тяни ткань. Порвёшь.

— Я уже не тяну.

— Хорошо. Стол отпусти.

— Он упадёт.

— Я держу.

Он действительно держит — одной рукой стол, другой меня. Я разжимаю пальцы. Коста передаёт стол отцу, приседает возле механизма и приподнимает металлическую распорку. Сестра освобождает ткань.

Рукав остаётся целым.

Коста проводит пальцами по моей кисти, проверяя, не защемило ли кожу.

— Больно?

— Нет. Только неловко.

— Это у тебя хроническое. Жизни не угрожает.

Из дома выходит мать.

— Что опять?

Сестра отвечает сквозь смех:

— Рукав зажало. Мы хотели сами, но стол начал складываться.

Дядя Косты, услышавший последнюю фразу, заглядывает на веранду.

— Фиксатор придерживать надо было.

Коста выпрямляется, не убирая ладони с моей талии.

— Спасибо. В следующий раз это обязательно поможет. Всё, стол цел, невролог тоже. Больше двух врачей к механизму не подпускайте.

Смеются все.

Я тоже.

Не потому, что мне не стыдно. Щёки горят так, будто к веранде подключили отдельное отопление. Но Коста всё ещё держит меня, его отец спокойно защёлкивает механизм правильно, сестра расправляет мой рукав, а мать уносит салфетки на уже безопасный стол.

Никто не раздражается.

Никто не спрашивает, почему со мной всё время что-нибудь происходит.

Мне просто освобождают руку, и через минуту все снова говорят одновременно. Сестра сдвигает мне место на лавке, мать ставит передо мной тарелку. Ничего страшного не случилось.

• • •

После обеда мы едем выше по ущелью. Отец Косты ведёт первую машину. Коста — вторую. На этот раз сзади сидят его дядя и сестра, поэтому разговаривать приходится через их спор о музыке.

Дорога становится уже. Склоны поднимаются по обе стороны, свет ложится на камень большими неровными пятнами. Коста знает каждый поворот. Заранее сбрасывает скорость перед участками, где асфальт хуже, сигналит знакомой машине, спорит с отцом по телефону о месте для остановки и всё равно успевает следить, застегнула ли я куртку.

— Я застегнула.

— Вижу.

— Тогда почему смотришь?

— Потому что могу. Не отвлекай водителя сложными вопросами.

У небольшого подъёма машины останавливаются. Дальше идём пешком — недолго, по широкой тропе над долиной. Я сначала стараюсь держаться рядом с женщинами. Потом Коста каким-то образом оказывается слева от меня, со стороны склона, и идёт медленнее обычного.

— Ты можешь идти быстрее, — говорю я.

— Могу.

— Но не идёшь.

— Тоже верно.

— Из-за меня?

Он останавливается и смотрит вниз, на мои ботинки.

— У тебя нормальная обувь, дорога сухая, подъём несложный. Я не считаю, что ты сейчас упадёшь.

— Спасибо.

— Я просто знаю, что если уйду вперёд, ты по дороге увидишь камень с усталым выражением лица, решишь ему помочь и окажешься где-нибудь в соседнем ущелье.

— У камней нет выражения лица.

— Вот. Ты уже начала рассматривать.

Я смеюсь и всё-таки беру его за руку.

Он на секунду сбивается с шага.

Потом сжимает пальцы и ведёт дальше.

С вершины небольшого подъёма дом кажется игрушечным. Дорога тонкой полосой огибает склон, крыши лежат в долине, а над ними стоят горы — не декорация, не фон и не красивое завершение города. Здесь они занимают почти всё. От этого собственные мысли должны были стать меньше.

Мои, наоборот, звучат яснее.

Я люблю Косту.

Не только его руки, после которых тело перестало казаться неправильным. Не только красивое лицо, голос и способность войти в любое помещение так, будто его там ждали.

Я люблю, как он идёт рядом, хотя мог бы давно быть впереди. Как прячет заботу за руганью, но всё равно поправляет матери капюшон. Как спорит с отцом, а через минуту молча принимает у него тяжёлую сумку. Как с утра переставил машину к ровному бордюру и сделал вид, будто это случайность.

Люблю мужчину целиком.

А он по-прежнему обещает мне только сегодняшний день.

Горы всё равно остаются прекрасными. Только радость от них уже не получается лёгкой.

На обратном пути я начинаю отставать. Не от усталости — хочется смотреть вокруг, запоминать цвет камня, узкие полосы снега высоко на склонах, тень от облака, которая медленно проходит по долине.

Коста возвращается за мной.

— Почему отстала?

— Хотела ещё немного посмотреть.

Он встаёт рядом. Не торопит.

Внизу слышны голоса его семьи. Сестра зовёт нас и машет рукой. Коста отвечает так громко, что птицы над склоном меняют направление.

— Можно было просто помахать, — говорю я.

— Я вырос среди людей, которые машущую руку считают началом отдельного разговора.

— Здесь ты очень…

Слово не находится.

— Красивый? Сильный? Охуенный? Не ограничивай себя, место большое.

— Свой.

Улыбка у него меняется. Становится тише.

— Я здесь вырос, котёнок.

— Я знаю. Просто в больнице тебя всё время кто-нибудь зовёт: из операционной, из приёмного, с другого этажа. А здесь ты никуда не спешишь. Всё знаешь, всех слышишь… и сам спокойнее.

Коста некоторое время смотрит на меня.

— Котёнок, ты сейчас очень красиво объяснила, почему пялишься на мою задницу весь подъём.

Я вспыхиваю.

— Я не… То есть я смотрела не только туда.

— Вот теперь верю. Пошли, пока семья не решила, что я использовал горы для развращения невролога.

— Ты именно это сейчас делаешь.

— Нет. Для развращения я выбрал дом. Там теплее.

Он говорит это легко, с привычной наглой улыбкой, и идёт вниз, не отпуская моей руки.

Я иду рядом.

На несколько минут мне удаётся поверить, что сегодняшнего дня достаточно.

• • •

К вечеру дом заполняется запахами мяса, дыма и горячего теста. На веранде зажигают гирлянду. Отец Косты с дядей спорят у мангала. Мать несколько раз отправляет всех в дом за тарелками, и каждый возвращается не с тем. Сестра включает музыку, двоюродный брат меняет её через тридцать секунд, потом они одновременно требуют у Косты выбрать сторону.

Коста выбирает выключить колонку.

Шум не уменьшается.