Котёнок Котаева

Я сижу за столом в его куртке и слушаю истории, половину которых семья рассказывает одновременно. Про то, как Коста в детстве полез чинить соседскую антенну, хотя никто его не просил. Про разбитое окно, которое всё-таки не выдержало мяча, а не темперамента. Про первую машину отца, заглохшую на этой же дороге, и восемнадцатилетнего Косту, который объявил, что сейчас всё исправит, а потом два часа держал фонарик.

— Я руководил процессом, — возражает он.

— Ты потерял ключ, — говорит отец.

— Нашёл же.

— В своём кармане.

— Тем более. Никому не пришлось далеко ходить.

Семья смеётся хором. Я тоже, и Коста смотрит на меня через стол так, будто мой смех — отдельная часть истории, ради которой её вообще рассказывали.

Позже мать начинает распределять комнаты.

Родителям достаётся спальня внизу. Дяде с женой — вторая. Сестра и двоюродный брат занимают маленькие комнаты наверху. Для нас остаётся последняя, с окном на долину.

Одна.

— Ваши вещи уже там, — говорит мать.

Я перестаю разглаживать салфетку на коленях.

— Наши?

— Твоя сумка и вещи Косты.

— Я поняла, что наши в смысле принадлежат нам. Я хотела уточнить, почему они в одной комнате. Не потому, что это обязательно проблема, просто мы могли бы…

— Могли бы ходить ночью по разным углам и будить весь дом, — заканчивает сестра. — Но мама решила сохранить сон семьи.

Щёки обжигает.

— Мы не обязательно будем… ходить.

— Котёнок, — вмешивается Коста, — не объясняй моей семье, что именно мы можем делать ночью в одной комнате. Они переживут неизвестность.

— Я не это объясняла.

— Тогда тем более остановись, пока отец не вышел на веранду.

Отец сидит напротив.

— Я здесь.

Коста закрывает глаза.

Сестра сгибается над столом от смеха. Мать совершенно спокойно собирает пустые тарелки, будто только что не поселила нас в одной спальне под наблюдением всей семьи.

Я пытаюсь предложить другой вариант:

— Я могу лечь на диване в гостиной. Он большой, и мне правда всё равно. Я обычно сплю спокойно, никому не помешаю, а утром встану раньше и…

Коста кладёт ладонь мне на колено под столом.

Не сжимает. Просто останавливает.

— Мы разберёмся, — говорит он уже без шутки. — Никто не будет решать за тебя, где ты спишь.

Последние слова предназначены мне, хотя слышат все.

Я киваю.

После ужина он первым поднимается наверх. Я остаюсь помочь убрать чашки, но его мать забирает у меня поднос.

— Иди. Ты сегодня достаточно помогла мебели.

Сказано так ласково, что я снова смеюсь.

Наверху тихо. Музыка осталась внизу, голоса приглушают стены. Дверь нашей комнаты открыта. Коста стоит у окна, расстегнув ворот рубашки. На кровати лежат две сумки. Одна моя, вторая его. Между ними — широкое покрывало и кровать, на которой двоим точно не будет тесно.

Он оборачивается.

— Дверь пока открыта специально. Чтобы ты не решила, что семейный заговор уже вступил в силу.

— Я не думаю, что это заговор.

— Ты десять минут объясняла столу, почему можешь спать на диване.

— Я объясняла не столу.

— Моя семья в такие моменты мало отличается. Все молчат и ждут, когда ты закончишь.

Я ставлю рюкзак на кровать и открываю молнию. Она расходится слишком легко.

Косметичка, которую я положила сверху, скатывается на покрывало, раскрывается и высыпает всё содержимое прямо между нами.

Тюбик крема. Расчёска. Зубная нить. Резинка для волос. Маленькие ножницы. Бальзам для губ. Два пластыря, упаковка салфеток и три пакетика чая, которые каким-то образом оказались внутри.

Один пакетик падает Косте на ботинок.

Он поднимает.

— Ромашка.

— Она успокаивает.

— Ты ехала на три дня с моей семьёй и взяла личное успокоительное?

— Я не клала его специально. Наверное, он остался после дежурства.

Коста садится на край кровати и начинает складывать вещи обратно в косметичку. Делает это с неожиданной аккуратностью. Отдельно закрывает ножницы, чтобы не порезали ткань, собирает резинки, возвращает чай.

— Ты можешь остаться здесь, — говорит он, не поднимая головы. — Можешь отправить меня на диван. Можешь закрыть дверь изнутри и спать одна. Ни моя мать, ни сестра, ни я не будем считать, что ты согласилась на что-то ещё вместе с комнатой.

— Я знаю.

— Хорошо.

Он застёгивает косметичку и ставит рядом с моей сумкой.

— Я приму душ и посижу внизу. Решишь — скажешь.

— Коста.

Он смотрит.

— Останься.

В медовых глазах появляется знакомое тепло. Но он не приближается.

— Спать?

Вопрос простой. Ответ тоже должен быть простым.

У меня не получается.

— Я не знаю, будем ли мы сразу спать. То есть… спать. Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я х-хочу, чтобы ты остался здесь. Со мной. А дальше мы потом разберёмся.

Коста улыбается.

— Вот теперь понял. Останусь. А с остальным разберёмся без семейного совета и твоего объяснения на сорок минут.

Он встаёт, берёт чистую одежду и выходит в душ.

Дверь оставляет открытой.

Решение остаётся у меня.

• • •

Пока Коста внизу, я переодеваюсь в мягкие домашние брюки и тонкую футболку. Потом долго стою у окна.

В темноте горы почти исчезают. Остаются редкие огни на другом склоне, чёрный силуэт хребта и шум реки, который днём терялся за разговорами. Дом постепенно затихает. Хлопает дверь внизу. Кто-то смеётся. Потом слышны шаги Косты на лестнице.

Он входит уже после душа. На нём тёмные домашние брюки и футболка. Волосы влажные, на предплечье висит полотенце. Останавливается у двери.

— Последний шанс отправить меня к родственникам. Дальше они заснут, и мне придётся стучать, а это унизительно.

— Закрой дверь.

Он закрывает.

Не на замок.

Я подхожу и поворачиваю защёлку сама.

Щелчок получается тихим.

Коста перестаёт улыбаться.

В комнате ничего не меняется. Та же кровать, сумки, стул возле стены, свет от маленькой лампы. Меняюсь я — или только впервые не прячусь за тем, что всё произошло случайно.

Я люблю его. От этого не исчезает ни его честность, ни моё понимание, что однажды сегодняшнего дня мне станет мало. Всё остаётся. Но сейчас я не хочу прятать собственное желание за страхом перед завтрашним утром.

— Коста.

Он ждёт.

Сердце бьётся так громко, что, наверное, его слышно внизу.

— Я х-хочу тебя. Сейчас.

Коста подходит.