Котёнок Котаева

Едва заметно, от напряжения в бёдрах, но Гера чувствует. Её пальцы сжимаются сильнее, язык снова проходит там, где меня особенно ведёт, и остатки выдержки разлетаются к хуям.

— Котёнок, сейчас кончу. Если не хочешь — отстранись.

Она не отстраняется.

Только крепче упирается ладонью в моё бедро и поднимает глаза.

Уточняет без единого слова.

— Тогда до конца, — говорю я. — Не останавливайся.

Гера снова обхватывает меня губами.

Первый толчок вышибает из груди воздух. Я затягиваю её волосы в кулак, второй рукой хватаюсь за край лавки и матерюсь так, что кафель наверняка запоминает каждое слово.

Она не пугается.

Не отходит.

Продолжает двигать ладонью, пока член пульсирует у неё в пальцах, а живот сводит от резкой, почти болезненной разрядки. Доводит меня до конца — осторожно, упрямо, с тем самым тихим вниманием, от которого всё происходящее действует сильнее любой отработанной ласки.

Это чудо сглатывает весь мой белок до последней капли.

Потом медленно отстраняется.

В раздевалке остаются моё тяжёлое дыхание, гул вентиляции и абсолютная, невозможная тишина со стороны Косты Котаева.

Гера всё ещё стоит передо мной на коленях. Губы влажные, щёки пылают, глаза огромные и тревожные — но под тревогой уже прячется довольство.

Она добилась именно того, чего хотела.

Заставила меня замолчать.

Меня.

Женщина, которая заикается, когда я называю её красивой, только что лишила меня речи с первой попытки и теперь смотрит так, будто сама не верит в собственный талант.

Я начинаю смеяться.

Не над ней.

От чистого охуевания.

— Что? — сразу пугается она. — Я что-то сделала не так?

Поднимаю её с пола, усаживаю к себе на бёдра и целую, не давая закончить. Гера сначала замирает, потом обхватывает меня за шею и отвечает. Её мягкая грудь прижимается к моей, колени стоят по обе стороны от бёдер, а у меня после оргазма снова появляется совершенно нездоровый интерес к жизни.

— Ты сделала всё именно так, как хотела, — говорю у её губ. — Заставила меня замолчать. Поздравляю. Свидетелей нет, поэтому в больнице тебе всё равно не поверят.

Она прячет лицо у меня на плече. Но я чувствую улыбку кожей.

Телефон на полке коротко вибрирует.

Экран загорается.

«Лика: Буду в десять. Вино привезу сама».

Гера видит имя раньше, чем экран гаснет.

Её тело не отстраняется сразу. Сначала становится неподвижным. Потом она аккуратно убирает ладони с шеи и встаёт.

— Тебе нужно переодеваться, — говорит слишком ровно.

Я сам позвал Лику утром.

Не назло Гере, не ради великой проверки собственной свободы и не потому, что собирался что-то кому-то доказывать. Хотел знакомую женщину, хороший секс и вечер без единого сложного вопроса.

По крайней мере, утром был уверен, что хотел.

— Нужно, — отвечаю я.

Гера поднимает с пола мой скраб, кладёт рядом и начинает сворачивать полотенце. Очень внимательно. Будто ровные края сейчас спасут её от мысли, что через несколько часов в нашей квартире будет другая женщина.

— Не делай вид, что тебе всё равно.

Пальцы на полотенце замирают.

— Мне н-не всё равно. Но ты её пригласил.

Вот и весь разговор.

Не обвиняет. Не просит отменить. Не придумывает себе прав на мужчину, который несколько минут назад кончил от её губ, а до этого честно предупредил, что прав у неё нет.

Почему-то от этого становится только хуёвее.

Гера подхватывает полотенце.

— Я пойду первой. И бейдж под шкафчиком.

Дверь закрывается.

Несколько секунд сижу на лавке со спущенными брюками и смотрю на телефон.

Лику можно отменить одним сообщением.

Не отменяю.

Не из принципа. Не потому, что отменённая встреча внезапно превратит меня в верного мужчину или что-то пообещает Гере. Всё гораздо проще: утром я позвал Лику, потому что хотел её. Она красивая, знакомая, лёгкая. У нас никогда не было проблем ни с постелью, ни с выходом из неё.

С какого хуя один минет в раздевалке должен был переписать мне всю жизнь?

Вот и я думаю — ни с какого.

Натягиваю брюки, достаю из-под шкафчика бейдж и еду домой.

К десяти выясняется, что думал я хуёво.

• • •

Лика ждёт у двери квартиры, прислонившись к стене. На ней короткое тёмное пальто, в руке бутылка вина, на губах спокойная улыбка женщины, которая бывала здесь достаточно раз и не собирается изображать случайную гостью.

Гера пришла на несколько минут раньше. Она уже успела переодеться в широкую футболку и домашние брюки. Открывает дверь на звонок вместе со мной и, увидев Лику, замирает босиком посреди коридора.

Лика смотрит на неё, на меня, снова на неё.

— Добрый вечер, — говорит Гера. — Проходите. Я могу поставить чай. Или бокалы. То есть для вина, наверное, бокалы. Чай к вину не обязателен. Хотя если вы хотите…

— Гера, — останавливаю я.

— Да. Я у себя.

Она улыбается Лике — вежливо, мягко, до невозможности правильно — и уходит в комнату. Дверь закрывает тихо.

Лика снимает пальто и протягивает мне бутылку.

— Открыть сейчас или потом?

— Потом.

Она улыбается.

— Вот теперь узнаю Костаева.

Проходит в мою комнату без приглашения. Знает, где включается свет, куда положить сумку и на какой стороне кровати обычно оставляет одежду. Никаких неловких пауз, разговоров о том, что всё это значит, и утренних вопросов, которых я не заказывал.

Именно за этим я её и позвал.

Закрываю дверь, ставлю бутылку на стол.

Лика подходит сама. Кладёт ладони мне на грудь, проводит ими вверх, обхватывает шею и целует.

Знакомые духи. Знакомые губы. Знакомый тихий звук, который она издаёт, когда я притягиваю её за талию.

Ладонь сама проходит по спине и скользит под тонкую ткань. Лика прижимается ближе, закидывает руку мне на плечо, отвечает глубже. Всё начинается точно так же, как начиналось десятки раз.

Только меня не ведёт.

Не накрывает привычным голодом. Не хочется сжать её сильнее, опрокинуть на кровать, добраться до кожи. Я продолжаю целовать по памяти и с каждой секундой всё отчётливее понимаю, что тело рядом со мной — не то.

Блядь.

Лика касается губами шеи. Её пальцы спускаются по животу к ремню.

А я вспоминаю совсем другие пальцы.