Котёнок Котаева

Она смеётся одним коротким нервным выдохом. Напряжение отпускает плечи, но не пальцы. Стягивает с меня верх, складывает на край лавки и смотрит на голую грудь так внимательно, что кожа под её взглядом становится чувствительнее.

Потом касается губами ключицы.

Осторожно. Почти невесомо.

Следующий поцелуй ложится ниже. Я упираюсь ладонями в край шкафчика за спиной, чтобы не схватить её раньше времени.

— Ты всегда такой… напряжённый? — спрашивает она, проводя пальцами по животу.

— Нет. Это ты меня довела. Руку ниже, котёночек.

Гера вспыхивает до самых ушей.

Но руку ведёт.

Медленно проходит кончиками пальцев по животу, добирается до шнурка и принимается развязывать. Со второй попытки. На первой пальцы путаются, и она сердито поджимает губы, будто это узел виноват в том, что руки у неё дрожат.

Я не помогаю.

Стою, смотрю и охуеваю от того, что моя тихая, краснеющая от одного грязного слова Гера сама стягивает узел на моих брюках. Не потому, что я прижал, уговорил или довёл поцелуями до состояния, в котором думать уже нечем. Она весь день собиралась с духом, заперла дверь и теперь делает именно то, за чем пришла.

Шнурок наконец поддаётся.

Её ладонь ложится на член поверх белья.

— Блядь.

Вылетает вслух, громко и совершенно бездарно. Никакого тебе остроумия, Котаев. Одна честная реакция организма.

Несколько дней я какого-то хуя вообще не трахался. Впервые не из-за дежурств, температуры или отсутствия желающих. Просто ни одна женщина не вызывала желания снять штаны, и я ещё умудрялся не задавать себе очевидный вопрос.

Теперь ответ стоит передо мной, красный до ушей, и осторожно проводит ладонью от основания вверх.

Вот же пиздец.

Котёнок лишил меня секса, ни разу не попросив об этом, а теперь одним прикосновением возвращает всё желание разом.

Гера вздрагивает от моего мата, но ладонь не убирает. Только поднимает глаза.

— Т-так?

— Ещё два таких движения — и на колени ты встать не успеешь.

Щёки у неё становятся ещё ярче, зато во взгляде появляется что-то новое. Маленькое, тёплое, почти неверящее удовольствие.

Ей понравилось.

Понравилось, что это я выругался из-за её руки. Что у меня напрягся живот, сбилось дыхание и закончились красивые слова. Понравилось увидеть, что она может сделать со мной намеренно.

Гера повторяет движение.

Сука.

Накрываю её запястье ладонью, останавливаю.

— Полотенце на пол.

Она послушно расстилает его между моих ног. Я сажусь на лавку, спиной к шкафчикам, развожу колени и смотрю на неё.

— Иди сюда.

Гера сглатывает.

Не спорит, не принимается снова объяснять, что это ничего не меняет, и не прячет испуганные глаза. Просто опускается коленями на сложенное полотенце и оказывается передо мной — в тёмно-синем скрабе, со сбившимся дыханием и таким румянцем, будто мы не заперты в пустой раздевалке, а всё отделение собралось посмотреть, как она исполняет собственный план.

Я видел женщин на коленях. Много раз.

Казалось бы, организм давно должен был перестать воспринимать эту картину как отдельное событие.

Нихуя.

Потому что ни одна из них не была Герой.

Она берётся за край белья, освобождает член и замирает всего на секунду. Этой секунды хватает, чтобы я успел представить её губы там, куда сейчас смотрят огромные голубые глаза, и окончательно перестал быть человеком, способным принимать разумные решения.

Касаюсь пальцами её подбородка, поднимаю лицо.

— На меня смотри.

Гера кивает.

— И делай то, ради чего закрыла дверь.

Она осторожно сжимает меня у основания. Вторую ладонь кладёт на бедро, словно ей всё-таки нужна опора, и касается языком головки.

У меня каменеют мышцы живота.

Не от техники. Никакой отточенной техники у неё пока нет. Первое движение слишком осторожное, второе — чуть увереннее. Она пробует, прислушивается, поднимает на меня глаза после каждого сбившегося вдоха и запоминает.

Вот это и убивает.

Она учится не вообще. Не по своему ебучему листику и не по тому, как должно быть правильно.

Она учится мне.

Обхватывает головку губами, медленно втягивает глубже — и пальцы на моём бедре тут же сжимаются, когда из груди у меня вырывается низкий хрип.

Запускаю ладонь в её волосы, собираю пряди на затылке. Не толкаю. Просто держу, открывая её лицо, и смотрю, как Гера краснеет ещё сильнее от одного этого жеста.

— Медленнее, — говорю хрипло. — Да. Вот так. И глаза не прячь.

Она слушается.

Проводит языком снизу вверх, снова обхватывает губами, а рукой начинает двигаться навстречу. Неловкость никуда не исчезает. Гера всё ещё волнуется, иногда сбивается, слишком сильно думает и едва заметно хмурится, когда ей кажется, что она делает что-то не так.

Но каждый раз, когда у меня напрягаются пальцы в её волосах, повторяет именно это движение.

Умница.

Мягкая, стеснительная, красная до ушей умница, которая сейчас доведёт меня до совершенно позорного состояния и сама ещё не понимает, насколько быстро.

Она берёт немного глубже.

— Блядь, Гера…

Замирает и сразу отстраняется.

— Я… я что-то не т-так?

Удерживаю её за подбородок, не позволяя спрятать лицо.

— Если бы ты делала что-то не так, я бы сказал. А сейчас я держусь за лавку, потому что иначе уложу тебя на неё и забуду, что сегодня ты сюда пришла со своим планом. Больше глупых вопросов не задавай.

Она смотрит на мою руку, вцепившуюся в край лавки.

Потом — на меня.

И улыбается.

Совсем чуть-чуть. Смущённо, неверяще, но уже без прежнего страха.

— Продолжай, котёнок.

На этот раз она наклоняется сама.

Берёт увереннее, плотнее обхватывает губами и повторяет всё, на что я уже отреагировал. Медленно проводит рукой, скользит языком, снова смотрит снизу вверх — и у меня перед глазами на секунду темнеет.

Какого хуя эта женщина вообще считала, что не мой формат?

Она мой персональный пиздец.

Я хотел трахнуть её с того утра, когда увидел серые шорты. Потом хотел в лифте, на съёмке, дома, в каждом пустом кабинете, мимо которого она проходила в своём свободном халате. Но даже в самых подробных фантазиях не представлял, что Гера будет смотреть на меня вот так: стесняться до дрожащих ресниц и всё равно не отводить глаз, потому что я приказал.

Волосы у неё мягкие. Губы горячие. Ладонь уже не дрожит.

А я, блядь, дрожу.