Страница 20 из 82
— Может оказаться и так, — спокойно отвечает Гера. — Но эта боль началась иначе: внезапно и сразу на максимуме. Даже при нормальном осмотре такой приступ нельзя оставлять без срочной проверки. Нам нужно исключить кровоизлияние и другие сосудистые причины.
Муж бледнеет.
— Это опасно?
— Я пока не говорю, что кровоизлияние есть. Я говорю, почему мы не имеем права его пропустить. Сейчас вас направят на КТ головы, а я передам всю информацию коллегам.
Женщина кивает. Гера остаётся рядом, пока каталку разворачивают к выходу, ещё раз коротко проговаривает медсестре время начала и характер боли. Только когда пациентку увозят, расправляет плечи и замечает меня.
— Ты давно стоишь? Я пришла раньше, а в приёмном попросили посмотреть. У неё неврологический статус без явного дефицита, но громоподобная боль с мгновенным достижением максимума, рвота и боль в шее. Поэтому срочная нейровизуализация и дальше по результатам. Я сейчас внесу запись и…
— Гера.
Она обрывает себя на полуслове.
— Я не проверяю тебя. Мне хватило того, как ты разговаривала с пациенткой.
— Я знаю. Просто ты стоял и молчал, а когда на меня молча смотрят, я начинаю объяснять. Не всегда, конечно. С пациентами я могу молчать. И на консилиумах. В общем, дело не в молчании, а в том, как именно ты…
— Дыши, Чудо. Как врач ты мне всё уже показала. Сейчас я смотрю на тебя.
Подхожу ближе. Халат застёгнут, волосы собраны аккуратно, на ногах брюки. Ни одного сантиметра вчерашнего безобразия.
А хочу я её не меньше.
Вот это уже интереснее.
— У тебя голос меняется, когда ты работаешь, — говорю. — Для пациентов — то, что надо. А мне от него в брюках тесно.
Гера оглядывается на медсестру за стойкой и краснеет уже не смущённо, а возмущённо.
— Мы в приёмном отделении. Здесь люди, Коста. И я только что осматривала пациентку, поэтому связывать мой рабочий голос с твоими брюками как минимум неуместно. Я понимаю, что ты шутишь, но всё равно…
Наклоняюсь к её уху, чтобы неуместность осталась строго между нами.
— Я не шучу. Хочу услышать, как этим голосом ты говоришь мне: «ниже».
Она приоткрывает рот. Я не отхожу.
— А теперь закрой его и идём. Тебе сейчас спокойно рассказывать людям о профилактике, а не представлять мои руки.
Губы смыкаются. В глазах остаётся возмущение, которому катастрофически мешают розовые щёки.
Она проходит два шага рядом со мной и тихо пытается возразить:
— Я ничего не представляю. Просто ты сказал это прямо в ухо, а потом велел не представлять, и мозг, естественно, сначала должен понять, что именно ему нельзя…
Смотрю на неё.
— Потому что ты до сих пор идёшь не в ту сторону.
Она останавливается, разворачивается и чуть не сталкивается с санитаром.
Вот теперь котёнок вернулся.
• • •
Рита встречает нас в маленькой съёмочной комнате с лицом человека, который уже пожалел о медицине, рекламе и личном знакомстве с Котаевым.
— Сегодня два ролика. Коротких, — объявляет она. — У нас остаётся пять, снимем хотя бы два. Текст вы знаете. Без импровизации, споров, спасения мебели и внезапной клинической практики в кадре.
— Пациентов и мебель ты убрала. На чём теперь держаться искусству?
— На утверждённом сценарии. Встаньте на метки.
Гера занимает свою сразу. Я — соседнюю. Оператор смотрит в монитор и просит нас встать ближе. Делаю шаг, и котёнок ровно в ту же секунду отползает на полшага.
Синхронность охуительная. Направление подкачало.
— Стоять, Чудо. Ты от меня уже на целого невролога отошла.
— Я не ухожу. Я просто решила, что для информационного ролика необязательно стоять настолько близко. Особенно после того, что ты сказал в коридоре. Это не претензия. Я понимаю, что ты всегда так разговариваешь, просто расстояние помогает мне сосредоточиться на тексте, а не на том, что именно ты имел в виду под…
— Всё, — останавливаю её. — Не сдавай пресс-службе мою порнографию бесплатно.
Оператор давится смешком. Рита медленно прикрывает глаза.
— Я не хочу знать, — говорит она. — Мне нужен один приличный дубль. Коста, подойди. Гера, останься на месте.
На этот раз подхожу сам и оставляю между нашими плечами пол-ладони. Не касаюсь. Гера замечает расстояние, выдыхает и кивает оператору.
Запись начинается.
Она говорит первой. Спокойно, ясно, без единой запинки. Я вступаю по тексту, не перебиваю и не добавляю ни одного слова от себя. Мы заканчиваем с первого раза.
В комнате на секунду становится тихо.
— Можете же, — выдыхает Рита. — Не разбегайтесь. Сейчас переставим свет для второго.
Гера смотрит на меня с подозрением.
— Ты ни разу меня не перебил. И ничего не добавил.
— Я вообще многое умею ртом. Перебивать — самое скучное.
Краснеет от ключиц до ушей. Красиво, сука.
— Ты специально говоришь так, чтобы я не знала, что отвечать.
— Не отвечай. Я не для беседы это сказал. Красней дальше, тебе идёт.
Рита зовёт оператора к монитору за перегородкой, ассистент уносит стойку со светом в соседнюю комнату. На площадке остаёмся вдвоём.
У Геры завернулся внутрь левый край воротника.
— Не двигайся.
Она уже поднимает руку к шее.
— Воротник. Руку опусти, я поправлю.
Поднимаю пальцы и останавливаю их у самой ткани. Между костяшками и её кожей остаётся воздух. Гера видит и начинает быстро, но очень серьёзно:
— Только воротник. То есть если я сейчас соглашусь, это относится именно к воротнику, не ко всей области шеи и не к тому, что было утром. Я не думаю, что ты специально всё перепутаешь, просто лучше обозначить сразу, потому что потом мне будет неловко объяснять, а я и сейчас объясняю дольше, чем собиралась.
— Я не идиот, Гера. Сказала про воротник — трогаю воротник. Больше ничего.
Она несколько секунд смотрит мне в глаза, проверяя не шутку, а меня.
— Хорошо. Поправь.
Только после этого поддеваю ткань у её шеи и медленно расправляю. Работы на секунду. Я трачу три. Костяшки едва касаются кожи, под ней бьётся быстрый пульс, но ниже воротника я не веду.
Хотя знаю, куда хотел бы.
От ямки между ключицами — под халат, по тёплой коже, накрыть ладонью полную грудь. Сжать, услышать, как весь Герын здравый смысл ломается на одном вдохе, и наконец выяснить, заикается ли котёнок, когда мой большой палец проходит по соску.
Не сегодня.
Опускаю руку первым.