Котёнок Котаева

— Нет, котёнок. Шучу я про новую эру. А трахнуть тебя хочу совершенно серьёзно.

Гера закрывает глаза.

Член под брюками одобряет ясность формулировки и требует рассказать подробнее. Например, как именно я хочу согнуть её над этой столешницей, задрать футболку до лопаток, вдавить ладонь в мягкий живот и войти сзади, придерживая за полные бёдра.

Молчу. Котёнку на сегодня хватит одного честного предложения.

Правой рукой снимаю с полки ближайшую белую банку и протягиваю ей. Гера выпускает моё запястье окончательно, берёт банку, открывает и смотрит внутрь.

— Коста, это соль.

Смотрю.

Соль.

За четыре года на этой кухне я ни разу их не путал.

— Проверка внимательности, — объявляю. — Ты прошла. Я тоже: подтвердил, что твоя задница способна нарушать навигацию в знакомом помещении.

— Ты просто ошибся.

— Не порть красивую медицинскую картину бытовой правдой.

Она всё-таки смеётся. Тихо, сонно, прижав банку к груди. И сразу делает хуже, потому что теперь тонкая футболка обтягивает грудь плотнее.

Снимаю вторую банку, ставлю сахар перед ней, забираю соль.

— А теперь села.

— Я хотела только чай и спать. Я ела ночью. Примерно в два. Было печенье, и ещё медсестра дала мне половину бутерброда, но я не уверена, что половина считается отдельно от целого. Наверное, по калорийности считается, но я сейчас не о калорийности. В общем, я не голодная.

— Ты перечислила крошки и назвала их едой. Села, Гера.

Она смотрит на стул, потом на меня. Не садится.

— Тебе не нужно меня кормить только потому, что ты теперь решил… то, что решил. Я не хочу, чтобы всё сразу стало странным.

— Странным всё стало в момент, когда я вместо сахара подал соль. Кормил я тебя ещё до того, как захотел снять с тебя шорты, поэтому не мешай одно с другим. После ночи ты ешь, потом спишь. Моё желание трахнуть тебя к пирогу отношения не имеет.

— Ты очень часто произносишь это слово.

— Какое? Пирог?

Она смотрит укоризненно.

— Ладно. Садись, и ближайшие пять минут я никого не трахаю даже лексически.

Гера фыркает и садится. Не потому, что растаяла. Потому что действительно устала, а спорить со мной дольше, чем разогревается еда, сейчас не может.

Достаю из холодильника оставшийся осетинский пирог, отрезаю большой кусок и ставлю в микроволновку. Пока греется, поднимаю с пола упавшую ложку, мою и кладу возле её кружки.

Сахар она добавляет сама, сначала заглянув в банку.

— Правильно, — говорю. — Доверие после предательства восстанавливается постепенно.

— Ты сам назвал это проверкой.

— Я соврал. Не привыкай, обычно делаю это изящнее.

Ставлю перед ней тарелку. Она отламывает маленький кусочек, жуёт и всё это время думает. У Геры всё написано на лице: сомнение, смущение, снова сомнение, потом попытка разложить происходящее по аккуратным внутренним папкам.

— У тебя всё равно будут женщины, — говорит наконец.

Не вопрос. Факт, который она выкладывает на стол раньше меня.

Умная.

— Будут. Я не стал другим мужиком от одного вида твоих бёдер и не собираюсь обещать отношения, которых ты даже не просила. Я хочу тебя. Врать, что после этого перестал хотеть всех остальных, не стану.

— Мне кажется, второй факт появился потому, что ты не спал и неожиданно увидел меня почти раздетой.

— Ты в футболке и шортах, а не почти раздетая. Не преувеличивай мои достижения. И не надейся, что я посплю и ослепну.

Гера опускает глаза к тарелке.

— Я не надеюсь. Я просто пока не знаю, что с этим делать.

— Ничего. Ешь пирог. Когда поймёшь, скажешь. До этого я не полезу дальше твоей талии и не превращу квартиру в охоту на невролога. Но штаны из-за меня не надевай. Это твой дом, ходи в чём хочешь. За собственный член я отвечу сам.

Она поднимает на меня глаза. Уже не испуганные. Внимательные.

— Я всё равно могу надеть штаны, если захочу.

— Конечно. Только не выдавай их за гуманитарную помощь Котаеву.

Улыбка всё-таки появляется.

Не соблазняющая. Не обещающая. Просто тёплая и немного неловкая. Гера этой улыбкой ничего не добивается — даже не понимает, что она со мной делает.

Вот в чём новая проблема.

С обычным желанием я умею обращаться: увидел, захотел, получил согласие, трахнул так, чтобы оба остались довольны, и никому не пришлось придумывать судьбу. Гера в эту удобную схему пока не помещается. Она сидит передо мной с пирогом, спорит за право носить штаны и искренне считает, что не мой формат.

А я уже вижу, как мои пальцы оставят вмятины на её мягких бёдрах. Как большая грудь выскользнет из-под задранной футболки. Как она сначала попытается что-то объяснить, потом собьётся на вдохе и наконец замолчит не потому, что я приказал, а потому, что ей станет охуенно.

Мне не нужна жена. Не нужна любовь. Не нужен ремонт привычной жизни.

Мне нужно проверить, что останется от её здравого смысла, когда я доберусь между этих бёдер, и насколько громким бывает тихий котёнок.

Совместное проживание этому точно не помешает.

Скорее, блядь, наоборот.

• • •

В воскресенье нас ждут на перенесённую съёмку к одиннадцати.

К этому времени я уже в больнице: с утра провёл анестезию на экстренной операции, передал стабильного пациента в палату пробуждения и собирался спокойно выпить кофе до встречи с пресс-службой. Спокойствие сдохло в приёмном отделении, где я увидел Геру.

Она сидит возле каталки и держит за руку девушку лет тридцати пяти. Рядом мнётся её муж, медсестра ждёт назначений, а дежурный врач показывает Гере результаты первичного осмотра.

Я остаюсь у двери.

В работе у Геры исчезает всё лишнее. Голос остаётся мягким, но в нём нет ни заикания, ни суеты, ни одного ненужного слова.

— Расскажите ещё раз самое начало, — просит она. — Не где болит сейчас, а как появилась боль.

— Наклонилась за сумкой — и ударило. Я подумала, давление.

— Сразу заболело максимально сильно или нарастало несколько минут?

— Сразу. Будто в голову чем-то ударили. Потом вырвало.

Гера уточняет время, спрашивает о потере сознания, боли в шее, лекарствах, прошлых приступах. Проверяет речь, движения глаз, силу в руках и ногах, чувствительность. Просит женщину коснуться пальцем кончика носа. Никакой показательной суеты, никаких обещаний, что всё обязательно пустяк.

— У меня мигрени бывают, — говорит пациентка. — Наверное, опять она. Сейчас уже немного легче.