Миллениум. Дилогия

Глава 14 Там, где кто-нибудь нас укроет от ледяного дыхания смерти

Конечно же, уснуть не получалось, я с усердием мазохиста погружалась в омуты рефлексии, металась от ненависти до отчаянья, проваливалась в полусон, и оттуда меня быстро выталкивали новые сомнения и страхи. Они толпились вокруг кровати, нависали, теребили, душили. Я распахивала глаза, вытирала пот, смотрела на мирно сопящую Марину. Сестра была счастлива и не догадывалась, какая грязь прячется за ее рождением.

Что будет, когда она узнает?

Как отреагирует папа?

Что, черт побери, мне делать с этим знанием?

Моя мать — убийца, она спит с мужчиной лучшей подруги, то есть ворует у своих. Как с этим жить?

Под утро я наконец провалилась в сон, а разбудил меня летний ливень. Он ворвался в утро всей своей летней мощью. Казалось, небо решило смыть с города грязь вчерашней тайны, отмыть каждую улицу, подоконник и крышу. Сначала раздался низкий, тяжёлый рокот, прокатился над крышами, как первый аккорд мощного невидимого оркестра. А следом с неба хлынула вода.

Капли барабанили по жестяному подоконнику, как сотни маленьких барабанов. Вода стекала по стёклам, размывая очертания деревьев и соседних домов. Всё превратилось в дрожащее, переливающееся полотно, нарисованное художницей-природой акварелью.

Ветер подхватывал капли дождя и швырял их в окна наискось, будто хотел пробиться сквозь стекло. Я встала, накинула легкий ситцевый халатик, подошла к окну и открыла форточку. Внутрь ворвался прохладный свежий воздух, в комнате запахло озоном и мокрой травой. Дождь шумел так громко, что заглушал даже мысли. Не нужно было вспоминать вчерашнее и решать жить дальше.

Я глубоко вдохнула влажный воздух и почувствовала, как мысли выстраиваются правильно. Вчерашнее никуда не делось, завязалось под кожей сложным узлом, когда-нибудь придётся его развязать.

В кухне засвистел чайник, значит, папа уже встал. Он всегда любил летние ливни, говорил, что во время дождя город очищается не только от грязи и пыли. Улыбнувшись, я закрыла форточку, чтобы вода не заливала подоконник, и пошла на кухню, где пахло свежим хлебом и чаем. Папа стоял у окна, держа в руках чашку, и смотрел, как ливень барабанит по крышам, поднимая водяную пыль

— Ну что, артистка, — тихо сказал он, не оборачиваясь, будто знал, что я уже здесь. — День начинается не с кофе. Сегодня он начинается с дождя.

Я подошла, встала рядом и положила голову ему на плечо. Он чуть крепче сжал чашку и тихо добавил:

— После такого ливня всегда выходит солнце. Нужно только немного подождать.

И я кивнула. Сейчас слова казались особенно важными и правильными. Солнце обязательно взойдет и нарисует радугу. Но увы, вместо этого вошла мама, уставшая и недовольная. «Опять вы здесь», — читалось на ее лице.

— Ну и чего вставать в такую рань? — проворчала она. — Разбудили меня чайником своим.

Мы с папой продолжили стоять рядышком, пропустив порцию ее гнева мимо ушей. Она демонстративно плюхнулась на табурет и спросила:

— Сева, а что сегодня на завтрак?

Меня покоробило от этого вопроса. Я опередила отца:

— Мама, а сегодня у папы выходной. Мы б очень хотели, чтоб ты нас порадовала завтраком, ведь у тебя отменный вкус. Все на банкете вчера это оценили.

Алла Аркадьевна скривилась от негодования, но сдержалась.

— Хорошо, — проговорила она сквозь зубы— Я себе сварю кофе. А вы возьмите в шкафу булочки и бутерброды сделайте.

«Моя мама варит кофе. Может быть, подождем мою маму?» — всплыло в памяти.

— Мама, а вчера ты во сколько вернулась? — не удержала колкость я. — Константин Леонидович помог стулья расставить?

Мама пригвоздила меня взглядом к стене.

— Конечно. Вы ж все убежали. Я должна была сама их таскать?

Папа сел напротив нее, зажав чашку обеими ладонями:

— Алла, надо было сказать. Я б все сделал. Ты говорила, что их сегодня расставят студенты.

Мама демонстративно закатила глаза и отмахнулась, ставя на плиту турку:

— Я решила сделать все сразу. Какая уже разница.

Мы завтракали молча. Напряжение клубилось над нами и погромыхивало. Папа попытался разрядить обстановку парой шуток, но мать их не оценила. Я выждала паузу и решилась на вопрос, с трудом сдерживая яд:

— Мама, я хорошо отыграла на концерте?

Она посмотрела на меня так, словно я попросила в долг миллион:

— Ну, скажем так, я удивилась.

Я усмехнулась. Конечно, на большее я и не рассчитывала. Папа удивленно поднял брови:

— Алла! Я не понимаю⁈ Тебе сложно сказать правду? Что Алена сыграла блестяще? Для нее это настоящий прорыв! Или ты считаешь, что я настолько никчемный педагог, что не понимаю, о чем говорю⁈

— Да! Сыграла хорошо, — хлопнула по столешнице мать, чуть повысив голос, и обратилась ко мне: — Но что мешало тебе раньше играть нормально? Ты издевалась надо мной? Но за что? Я столько нервов и сил потратила, чтобы добиться результата!

— Боялась тебя, — парировала я, и в голове переделалась колыбельная про волчка: «Как приснится мама вдруг, сразу на кровати круг».

Я впервые видела отца таким. Он спорил! С ней! Его глаза метали молнии, жилы не шее вздулись. Он впервые защитил меня, в открытую встал на мою сторону! Как будто вскрывшийся гнойник тайны дал ему шанс жить дальше. Или все-таки полумистический так называемый эффект сотой обезьяны имеет место быть, только тут достаточно знаний меня одной? Когда идея зарождается или происходит что-то важное, это разливается в ноосфере, ученые делают сходные открытия одновременно, пишутся похожие книги.

Однополярный мир треснул, и мама на мгновенье ослабила хватку:

— Ну, соглашусь, Алена сыграла хорошо. Только не факт, что это не просто стечение обстоятельств. Посмотрим, что будет дальше.

Папа припечатал чашку к столу, расплескав чай на скатерть. Я видела, что он хочет ответить, но сдержался, зная, что никаких аргументов не хватит и бой все равно будет проигран. Он нервно провел рукой по подбородку, встал и ушел на балкон. Снова курит, это плохо. Мама молча пила кофе, наблюдая, как струйки воды рисуют на стеклах замысловатые узоры.

Теперь она для меня — раскрытая книга, мерзкая и жестокая, как писево Де Сада. Стали понятными ее вечное недовольство и придирки.

Что я испытывала к ней? Ненависть? Злость? Брезгливость, как если смотреть на извергнувшийся фурункул. Там, где был гной, теперь пустота, и мне предстоит ее заполнить.

— Ну что ты так смотришь? — передернула плечами мать.

— Как? — поинтересовалась я, подперев голову рукой.

— Как маньяк.