Миллениум. Дилогия

— Мама, ты обещала, что отпустишь меня к бабушке, — спокойно констатировала я, наблюдая за ее реакцией.

— Да, разрешила, — кивнула она, чуть скривив рот. — Хочешь, езжай. Я дам тебе дней десять, но мне никогда не понять, что делать в том хлеву…

Папа, наверное, оттягивал разговор о поездке и еще не говорил с ней.

— Я найду, что делать, — перебила ее я, — Но я хочу поехать с папой.

Я увидела, как загорелись ее глаза — да она обрадовалась! Ведь можно будет не прятаться хотя бы от него!

— С папой? А он согласен? — спросила она строго.

— Ты сомневаешься, хочет ли он увидеть свою маму?

Мать кисло усмехнулась и пробормотала в сторону:

— Ну да… можно забрать человека из деревни, а вот деревню из человека — сложно. Поезжайте. Свиньям хвосты крутить.

— Отлично! Значит поедем сегодня же!

Я выпорхнула на балкон. Папа резко спрятал дымящуюся сигарету и закашлялся. Мне стало немного смешно. Как часто родители скрывают от нас свои вредные привычки, считая, что дети ничего не видят. Я подошла к нему сзади и обняла, прижавшись щекой к его спине:

— Па… Мы сегодня едем к бабушке.

Он напрягся.

— Дочь, ты же знаешь, мама… А Марина? Вдруг она хочет с нами.

Я вспомнила, как Марина с удовольствием лазала по деревьям, помогая бабушке собирать урожай, гоняла с мальчишками на велике и бегала не речку ловить карасей, и стало горько от мысли, что бабушке наша Марине не родная. Но спросить у сестры, конечно, нужно, хотя на все сто уверена, что она предпочтет остаться с Деном.

— Я уже обо всем договорилась. Она согласна. У нас есть десять дней. Нам сколько времени нужно на сборы?

— Да сколько? Часик и поедем. Даже машину мыть не буду! — Отец радовался, как ребенок.

— А ты ей сказал? — поинтересовалась я.

— Па, давай на поезде, как говорили? Жужа у тебя так нехотя заводится.

Папа задумался, кивнул своим мыслям.

— Значит, выезжаем через три часа. Там всего-то надо аккумулятор новый купить — плевое дело, все руки не доходили.

Насколько помню, машину он сам не чинил, не разбирался в поломках и потому профилактически отгонял ее к Михалычу в гараж по субботам, откуда часто приходил подшофе, потому меня пугала перспектива встать ночью посреди родных просторов.

Марина уже проснулась, потягивалась, бормоча:

— Что ж вы так расшумелись! Живого человека сна лишаете.

Я всмотрелась в ее лицо, силясь найти черты Константина. Губы, линия подбородка, волосы. Да, мастью она точно в него, у матери волосы прямые темно-русые, она красится в темный каштан, почти черный, у отца тоже прямые светлые. Насколько помню из биологии, а я обожала генетику, вьющиеся волосы — доминантный признак. Вероятность появления кудрявых у прямоволосых ничтожно мала.

— Поехали с нами к бабушке, — предложила я. — На машине.

Марина сразу проснулась, воспрянула, но быстро потухла.

— Не могу. У меня Дэн, и мать не отпустит.

— Отпустит с радостью, — уверила я.

— Чего вдруг? Она бабушку терпеть не может… Давай так, если выгорит, м ы с Дэном на мотике приедем.

Я начала спешно собирать вещи, словно опасаясь, что мама придёт и скажет: «Нет, поездка отменяется». Марина ушла в душ, пока воду не отключили на день.

Прыгнула в руки льняная юбка, из ящика выскользнула вязаная кофта и джинсы на случай, если будет прохладно. Все же центральная Россия — не черноморское побережье.

Я кидала в сумку всё подряд: носки, пару книг, зубную щётку, полотенце. Да, дневник тоже возьму, почитаю в тишине. Потом вытряхнула половину вещей, потому что сумка не закрывалась. Перебрала выбракованное, решила упаковать все еще раз компактнее. Я сгорала от нетерпения, то и дело поглядывала на часы: осталось два часа, остался час, полчаса.

Еще и отец пропал. Не хватало еще, чтобы Жужа поломалась, и поездка сдвинулась, потому что мысленно я была уже в Лунино.

В голове крутились обрывки воспоминаний. Как бабушка, стоя у плиты, тихо напевала «Вот кто-то с горочки спустился», и когда я спрашивала, почему она всегда поет на кухне, получала ответ, что так еда получается вкуснее. Как она вытирала руки о фартук и говорила: «Ну ка, иди сюда, дай я тебя обниму!» — прижимала меня к груди и целовала в макушку.

Неужели появилась возможность увидеть, обнять ту, что так и не дождалась? Всю жизнь меня преследовала вина перед ней, что не решилась пойти против воли матери и приехать, тогда бабушка точно не умерла бы так быстро.

Сумка почти собрана, теперь — вместить мыло, зубную щетку… Как хорошо, что юность не требует всех этих бесконечных тюбиков и баночек!

До чего же здорово снова стать той девочкой, которая верила, что в бабушкином доме любая беда исчезает, а радость становится парит неба.

Наконец я собралась, оглядела комнату. Разбросанные вещи, открытые ящики, скомканный плед на кровати, всё выглядело так, будто здесь только что пронёсся вихрь, и это было правдой, тут порезвился вихрь ожидания. Я принялась наводить порядок, Марина мне активно помогала, напевая: «Я словно в стаде бегемотов от зари до зари».

В дверях остановился папа.

— Готова? — тихо спросил он. — Марина, а ты?

Марина обнялась с ним, чмокнула его в лоб.

— Папуль, у меня же Денис! Попытаюсь его уговорить, чтобы приехать позже. Вместе.

— Конечно, родная…

Слова резанули серпом. Родная… Должен ли он знать правду? А Марина? Иногда правда убивает, для этого и существует ложь во благо. Эх, Алла Аркадьевна, что же ты наделала!

Следом пришли другие мрачные мысли, о «Курске». Таня обещала узнать то, что я просила, у подводника-пенсионера. Ну а вдруг?

— Пап, — позвала его я. — Давай к Тане заедем, я ей не говорила, когда точно уезжаю, телефона у нее нет.

— Конечно. И оттуда — к бабушке.

Мы вышли из квартиры, захлопнули дверь и попрощались на целых десять дней с мамиными холодными взглядами, с подслушанными тайнами и интригами. Впереди ждала дорога, ветер, мелькающие за окном поля и деревья, а в конце дом, где меня помнили и любили просто за то, что я есть, но прежде — к моей Танюшке!