Миллениум. Дилогия

Глава 8 Наша память хранит забытые песни

Приведя себя в порядок и даже не позавтракав, я выбежала во двор, где нас ждал папа на своей ласточке, оранжевой «двойке», чтобы отвезти в концертный зал института. Марина плюхнулась на переднее сидение, демонстрируя свою взрослость.

Отец называл ее Жужей — бабушкин подарок на свадьбу — и обожал, постоянно мыл, натирал и не скупился на дорогие автомойки. Подумать только, эта машина старше меня и Марины! Она для меня — символ мнимого благополучия и времени, когда я не знала, что такое смерть.

Чертик из трубочек, повесившийся на зеркале, рычаг переключения передач — роза, похожая на кремовую, в прозрачной пластмасске, как муха в янтаре.

После нескольких неудачных попыток машина наконец завелась. Опаздывать нельзя, мать сожрет, я больше переживала за отца, а не за себя.

К институту мы прибыли за пять минут до начала. Отец поехал искать парковочное место, а мы ломанулись в концертный зал.

Насколько я помню, концерт задуман как творческий вечер Марины с участием оркестра. Ну, и со мной, соответственно. Концерт рассчитан примерно на час, плюс банкет по окончанию, на котором соберется вся местная музыкальная элита. Посмотрим, кто пожалует, и будем удивлять. Не понимаю, зачем мама на это меня подписала, будучи заранее уверенной в моем провале?

Зал встретил нас темнотой и прохладой. Возле сцены уже ждала мама, две незнакомые женщины и директор филармонии — пожилой худощавый мужчина. Он часто покашливал и быстрым движением указательного пальца поправлял очки, постоянно сползающие на нос. Этот жест уже стал легендарным среди работников филармонии. Музыканты шутили, что по тому, как директор поправляет очки, можно узнать, в каком он настроении. Сейчас он нервничал и хотел, чтоб все скорее закончилось.

Акустика каждый звук делала объёмным, почти живым. Даже наш с Мариной шепот звучал гулко. Мы поднялись на сцену, заняли свои места за роялем, раскрыли ноты, и зазвучала музыка.

Вот! Это же совсем другое дело! Но разгоняться мне нельзя. Первые такты пошли гладко, но потом я начала ошибаться. Пальцы будто ослушивались меня, ноты сливались в неуклюжие сочетания. Как же сложно делать ошибки специально! Самой противно, а надо. Но я продолжала, нарочно чуть замедляя темп, чуть смазывая переходы так, чтобы сестра выглядела профессиональнее меня.

Мама стояла у края сцены, скрестив руки на груди. Её лицо становилось всё мрачнее с каждой ошибкой. Женщины то улыбались, то что-то друг другу шептали. Директор филармонии на очередном сложном пассаже поднял очи с носа и так и застыл, поддерживая их пальцем у переносицы. С последним аккордом он пару раз сухо зааплодировал, поблагодарил нас и попросил пройти за кулисы. Им надо было обсудить нашу игру и вынести вердикт, быть иль не быть концерту.

Мы с Мариной вышли в холл и сели на стулья, выставленные вдоль стены. Вскоре дверь зала отворилась и показалась мама, она подошла к нам, и в её голосе зазвенел металл.

— Что это было? — спросила она, нависая надо мной, как коршун над добычей. — Ты будто нарочно спотыкалась на простых местах! У тебя же получается лучше! Специально испортить все хочешь?

Я опустила глаза, чувствуя, как жар заливает щёки, но на этот раз не от стыда, а от попытки не засмеяться ей в лицо:

— Просто перенервничала… — максимально несчастно пролепетала я.

Сестра посмотрела на меня с удивлением, будто только сейчас заметила, что что-то не так.

— Правда? — тихо спросила она. — А мне казалось, ты теперь так уверенно играешь…

Мама покачала головой, в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталость, а не на гнев.

— Ладно, — сказала она уже спокойнее. — Главное, что в целом прошло неплохо. Концерт назначен на следующую пятницу. Нужно будет ещё поработать над финалом.

Мы одновременно выдохнули, спрятали папки с нотами и поспешили на волю. Марина шла рядом, и я чувствовала, что она в смятении. Наконец сестра спросила:

— Зачем ты это сделала?

— Что? — уточнила я, отлично понимая, о чем она.

— Сделала из музыки размазню. Это из-за сцены, да? Ты ее боишься?

Я не стала врать:

— Специально, чтобы мать не расслаблялась.

— То есть все будет хорошо? Точно?

Я остановилась и кивнула на институт.

— Не веришь? Пойдем повторим, когда она уйдет.

— Ладно, верю.

— Знаешь, — проговорила она, покосившись на меня, — если ты правда играешь лучше, может, ты могла бы мне подсказать? Где я ошибаюсь, как сделать чище, где добавить эмоций? Я не обижусь, честно.

Я посмотрела на неё и почувствовала, как тяжесть, сдавливающая грудь, чуть ослабла.

— Конечно, — улыбнулась я. — С радостью.

Теперь я точно уверена, что репетиция прошла успешно. Не потому, что дату концерта назначили, а потому, что между нами установились доверительные отношения, как раньше, и исчезла неприятная недосказанность. Мы решили не дожидаться маму и поспешили домой через набережную.

Обогнув «Укртелеком», где недавно открыли компьютерный клуб с интернетом, пройдя празднично-белую гостиницу с изысканными балконами и колоннадой, мы вышли к морю. Кто придумал расположить учебное заведение в ста метрах от набережной, где столько искушений? Где в воздухе пахнет свободой, наслаждением и похотью? Конечно, в пятнадцать лет меня такие мысли не посещали, а вот сейчас я смотрела на родные места и понимала, что захлебываюсь от восторга.

Июль в этом году такой, будто город надел свой самый яркий наряд и теперь не хотел его снимать. Не сильно жаркий, но и не холодный, солнце щедро рассыпало золото по крышам, по скамейкам, по ряби моря, идаже тени казались тёплыми, янтарными, а не темными.

Навстречу нам сплошным потоком текла плотная. пёстрая, шумная толпа: отдыхающие в панамах и сарафанах, мальчишки с мороженым, старики с газетами, продавцы ракушек и открыток. Откуда ни возьмись налетели фотографы с бедным измученным зверьем:

— Красавицы! Не хотите подержать птичку? А погладить обезьянку?

Вспомнился смешной номер, кажется из кэвээна, про таких зазывал, и я выдала:

— Не хочу! Я каждый год фотографируюсь с вашей обезьяной! Если расположить фотографии в хронологическом порядке, то видно, как она стареет.

Улыбка сползла с лица зазывалы. Марина захохотала и отрезала:

— Спасибо, мы — местные. — Усмехнулась и сказала мне: — Ну ты дала! Буду использовать.

Она повторила себе под нос мои слова.

Мы влились в поток, он закрутил и увлек за собой.