Страница 21 из 149
Я знаю, что у нас ничего не будет. Ни тайных встреч, ни признаний, ни какого-то волшебного поворота, как в книгах, после чего он поймёт, что всё это время любил только меня. Это не сказка, и я не пытаюсь себя обманывать. Просто моё сердце не спрашивает разрешения, ждёт его приезда, как ждёт рассвета тот, кто всю ночь не мог уснуть.
Сегодня Таня звонила, болтала про то, что надо устроить ужин, «чтобы он отдохнул после дороги», смеялась, говорила, что я обязательно должна быть. И я сказала: «Конечно буду». А сама почувствовала, как внутри всё сжалось от предвкушения и страха. Предвкушения, потому что увижу его. Страха — потому что опять буду сидеть напротив, улыбаться, шутить, делать вид, что спокойна, но от одного его взгляда сходить с ума.
Иногда я злюсь на себя. Говорю себе: «Ну сколько можно? Он женат. Он брат твоей подруги. Ты должна просто радоваться, что знакома с ним». Но потом вспоминаю, как однажды он тихо сказал мне: «Малыш, а ты умеешь слушать. Не перебиваешь, не торопишь. Это редкость». И от этих слов мне становится и тепло, и больно одновременно, будто мне дали подержать что-то ценное, а потом отняли.
Закрываю дневник. Прячу его в заветное место, чтобы никто не нашёл. Пусть эти слова останутся только моими. Пусть никто не узнает, как сильно я жду его шагов, как прислушиваюсь к каждому звонку, как замираю от мысли, что скоро увижу его вновь.
Пусть ничего не будет. Пусть всё останется на своих местах: он — с ней, Таня — со мной, я — со своими чувствами, которые никому не причинят вреда. Но сегодня я имею право просто ждать. И надеяться хотя бы на тот короткий миг, когда он посмотрит на меня и улыбнётся. И я снова утону в его глазах, цвета осеннего неба…
Стало тепло. В груди шевельнулось давно забытое чувство, которое прожило гораздо дольше, чем сам Эд. А сейчас — что? Люблю ли я его, как тогда? Трудно сказать, любовь жаждет встречи с ним и учащает пульс или незакрытый гештальт.
Одно я знаю точно: Эд должен жить, и я сделаю для этого все. Точка.
На цыпочках я пробралась в свою комнату, везде погасила свет и улеглась.
— Предки спят? — просила Марина.
— Вроде да.
— Тогда я пошла.
Я закрыла глаза. Скрипнула Маринина кровать, зашлепали ее босые ноги, донесся взрыв хохота на четвертом, последнем, этаже, зазвенело разбитая тарелка, и спустя несколько секунд соседка снизу, припадошная тетка Людка по прозвищу Людоед принялась колотить шваброй в потолок, а потом по трубам. Марина вернулась в кровать и затихла, соседи сверху тоже затихли, потому что Людоед начинает бегать по квартирам и орать, чтобы прекратили.
Приходила она часто, иногда посреди ночи, обвиняя нас в том, что мы устроили в квартире кегельбан, или что мы ходим на каблуках, или двигаем мебель. Ожидая ее, я наконец уснула, а проснулась от Марининого возгласа:
— Алена! Алена, вставай, мы все провтыкали!
Я вскочила в кровати, как напуганный суслик, моргнула пару раз.
— Что еще? Пожар? Потоп? Саранча?
— Хуже! Ты что, забыла?
Конечно забыла. Откуда мне помнить то, что происходило без малого двадцать три года назад?
— Третий ангел протрубил?
— Ты издеваешься? Мама будет в ярости! — Она подскочила ко мне и сдёрнула простыню, которой я укрывалась. — Вставай немедленно! Быстро, быстро! У нас генеральная репетиция!
Я села на кровати, протирая глаза, и посмотрела на Марину. В её взгляде читалась смесь паники и упрёка.
— Прости, — вздохнула я.
— Всё должно быть и-де-аль-но. Иначе из нас получится идеальный бифштекс!
Молча кивнув, я соскочила с кровати и рванула в ванную. Я играла лучше сестры, чище, увереннее, с той самой искрой, которую преподаватели замечают сразу. И это нормально, я сама педагог с большим стажем. Вернее, была. И сейчас моя задача — не открыться раньше времени.