Миллениум. Дилогия

Сейчас я понимаю, что не все готовы принять животное в дом, где свой уклад, и, если есть договоренность не заводить живность, ее нарушать не следует. Тем более, у отца и правда была аллергия вплоть до приступов удушья. Но действовать надо мягче. Если бы мой ребенок так поступил, я бы нашла котенку новый дом, лучше время на это потратить, чем потерять доверие ребенка. Да и не поднялась рука бы вышвырнуть малыша.

С того момента, когда спрашивали, кем я хочу стать, я мысленно отвечала: «Хочу стать не такой, как мать».

С мыслей меня сбил папа. Вошел, уселся напротив.

— Лёсик, ты что такое маме устроила?

Он говорил со мной не как с девушкой, как с десятилеткой, и это коробило.

— Я хочу к бабушке, и поеду к ней, — заявила я. — Просто так меня мама не отпустила бы, пришлось поторговаться. Поедешь со мной?

Он отвел взгляд.

— Не знаю, Лёся. Надо с Аллой посоветоваться.

Я не выдержала, всплеснула руками.

— Папа! Ну ладно я — несовершеннолетняя, прав не имею и так далее, но ты-то взрослый! Сколько ты бабушку не видел? Неужели сердце не болит? Ты же один у нее!

Папа заерзал на стуле, потупился и жутко меня взбесил. Ну как так можно? Он же любит бабушку, а ведет себя так, словно продался в рабство или сильно матери задолжал. Почему? Ясное дело, сейчас я об этом спрашивать не стала. Насколько помню, со своими обязанности в универе он отлично справлялся, и командовать умел, а дома он подкаблучник и размазня, что-то тут было нечисто.

Но демонстрировать свое прозрение и устраивать допрос было не время, пусть и очень хотелось. В той жизни я ходила, опустив глаза, и ничего не замечала, а когда повзрослела и попыталась разобраться, почему мать ко мне так относится, все, кто мог ответить, были мертвы, мать же округляла глаза и вопила, как я могла такое подумать! Она для меня делала все, что могла, и даже больше!

А еще отцом папу называть язык не поворачивался. Отец — звучит грозно. Отец — защитник и опора, каменная стена. Папа — что-то мягкое, домашнее. В моей семье мама это отец.

Понимая, что бабушке очень важно увидеть папу, я не побрезговала манипуляцией:

— Па, но как я одна поеду? — И испуганно захлопала ресницами. — Я потеряюсь!

— Да кто ж тебя отпустит, поеду я, поеду!

— Теперь я спокойна, — улыбнулась я.

У нас будет много, очень много времени для разговоров.

— Иди скорее в душ, скоро воду отключат.

Точно! Воду у нас отключали на весь день и на всю ночь, и так было всегда вплоть до моего отъезда на Кипр, люди устанавливали накопительные баки.

Выйдя из ванной, я улеглась типа спать. Мы с Мариной часто имитировали сон; когда у родителей гас свет, Марина сооружала болванку, накрывала ее одеялом и убегала, а я читала под одеялом. Сейчас, вытянувшись на неудобной продавленной кровати, перед сном думала о том, почему Маринка не вышла замуж и не сбежала с Дэном, как планировала. Надо с ней поговорить, намекнуть, что, если очень хочется, то можно, ей-то аж девятнадцать! Она совсем взрослая.

Главный вопрос не в этом, а в том, куда мне деваться. Жить с матерью под одной крышей я вряд ли смогу. Просто уйти мне было нельзя, учитывая мой возраст. Попроситься к бабушке на пээмже? Если я так раздражаю мать, почему бы ей от меня не избавиться?

Нет, нельзя оставлять папу одного. В общем, придумаю, время есть. Мысли роились, пытались найти выход и оптимальное решение. Иногда удавалось ухватить одну, радостную, что теперь все будет по-другому, и на лице расцветала улыбка.

Заснуть не удалось. Как тут заснешь? Потому, чтобы не портить зрение и не выдавать Марину, которая готовила побег, я отправилась на кухню заново проживать прошлое с помощью дневника.

Вот, совсем недавно написано. Я четырнадцатилетняя к Саре Коннор больше не обращалась, большая уже, стыдно разговаривать с вымышленным другом. Язык стал более связным, меньше «почему» и «за что» и все больше «что дальше».

1 июля 1999 год

Сегодня день тянется вдвое дольше обычного. Я то и дело ловлю себя на мысли, что смотрю на часы, будто они могут ускорить время. Эд скоро приедет из серого и холодного Североморска. Не подходит ему этот промёрзший ветреный город. Ему, такому светлому, самому доброму и обаятельному.

Я помню, как в прошлый его отпуск я и Таня сидели на нашей скамейке в парке у старого тополя, и он рассказывал про море. Про то, как оно выглядит из иллюминатора, про тишину под водой, про то, как там особенно остро чувствуешь, что значит просто дышать. Я слушала, не перебивая, утопая в его ярко-синих глазах. И каждый его рассказ я сохраняла памятью, как как бриллиант среди серых будней.

Речь шла о Танином брате Эдуарде. Сколько себя помню, столько на него засматривалась. Разница в возрасте у них была колоссальная — тринадцать лет, он воспринимался скорее взрослым, чем равным. Но иногда снисходил к нам мелким и рассказывал всякое интересное. Несмотря на то, что Эд был взрослым, когда Таня родилась, их мудрые родители не взвалили на него уход за сестрой и выгул малышки, и он возился с нами по собственному желанию, любил и опекал.

Помню, Таня подралась с Кукушкиным, и он подбил ей глаз. Эд как раз закончил свое военный университет, пришел во двор такой статный, в форме и — хвать Кукушкина за шкирку. Встряхнул, к стене прижал — мы торжествовали! — что-то сказал и отпустил. Целый год Кукушкин к нам не лез.

Я вернулась к дневнику.

Иногда мне кажется, что это какая-то нелепая шутка судьбы: влюбиться в того, кто по всем правилам должен быть просто «братом подруги», частью привычной жизни.

Он старше меня, и это тяготит. Не в годах даже дело, а в том, как он смотрит на мир: спокойно, будто уже видел многое и не торопится верить в чудеса. Рядом с ним я чувствую себя еще меньше, и это одновременно и тревожит, и завораживает. Хочется стать мудрее, чтобы он видел во мне не малявку, а равного собеседника. Но страшно потерять эту лёгкость, с которой я могу просто сидеть рядом и слушать, как, он, улыбаясь, называет меня «малыш».

Но есть проблема куда более существенная — его жена. Яркая, шумная, всегда с какими-то планами, идеями, с вечными «коть» и «пупсик». Отвратительная крашеная коза. Таня её обожает: восхищается её энергией, умением превращать жизнь в праздник и очаровывать. А я… я вижу другое: как он иногда чуть морщится, когда она повышает голос. Но Эд выбрал ее и никогда не оставит. Семья для него самое главное.