Миллениум. Дилогия

Глава 17 …Но сегодня все будет классно!

До середины Московской мы ехали молча. Марина поглаживала чехол гитары, изредка задевая струны, и они недовольно брякали, будто говоря: «Убери от меня руки, женщина. Хозяин, спаси меня!» Ден смотрел на дорогу, недоверчиво косясь на отца.

Нарушил молчание папа, обращаясь к Дену:

– Денис, а ты где учишься? Смотрю на тебя, вроде знакомое лицо.

Ден вынырнул из своих мыслей.

– Я? В КГИ.

Папа удивился.

– Правда? И на каком факультете?

– Кафедра изобразительного искусства, художественного труда и физического воспитания.

– Художник? – продолжал выпытывать папа, не скрывая интереса.

Ден улыбнулся.

– Нет, из меня художник, как из коровы балерина. Физрук.

Похоже, папа хотел услышать другое и немного расстроился.

– Спортсмен, значит. Тоже хорошо.

Папа замолчал, Ден уставился в окно, Марина вздохнула.

Похоже, сработал штамп, что, если кто‑то учится на физвозе, он обязательно тупой. В случае с Деном сработал другой штамп. Сын небогатых родителей, он просто подал документы туда, куда реально было поступить без блата и взяток. Он честно пытался в мед, год корпел над учебниками, но его завалили, и он попал в армию. Отслужил, вернулся и пошёл по пути наименьшего сопротивления. В той реальности Ден университет не закончил, всё бросил и уехал. Знать бы причину его бегства! Вот правда, ничего в голову не лезет, кроме «Санта‑Барбары» или индийского кино, где «я твой мать». Да нет, причина в другом, точнее, в другой. В нашей матери.

Я решила снять напряжение.

– Па, а ты знаешь, как Ден классно на гитаре играет? Любую песню на слух может подобрать.

Папа глянул на меня в зеркало заднего вида, его глаза загорелись.

– Правда? Интересно послушать.

Ден заёрзал на сиденье – засмущался. Вроде и достаточно взрослый, а теряется. Хотя кто из парней вначале не боится отцов своих девушек, даже если они божьи одуванчики?

– Да ладно, играю, как все, – отмахнулся Ден.

– Просто Денис у нас скромняжка, – осмелела Марина. – А играешь ты и правда офигенно!

Все снова замолчали. Теперь заговорил папа:

– Почему тогда физвоз, а не музыкальный?

– Не хочу, чтобы отбили любовь к музыке, – сказал Ден. – У меня есть друг‑художник… Бывший художник. До поступления он всё время рисовал. Портреты, пейзажи, что угодно. Поступил – и как отрезало. Отучился, но кисть и карандаш в руки больше не брал. Работает официантом. Я так не хочу.

Папу его ответ удивил, но он промолчал.

Солнце стояло высоко, заливая светом склоны гор, дотягивалось до нас через заднее стекло, дышать было нечем. Папа покрутил скрипучей ручкой, открывая окно, Ден последовал его примеру. Я смотрела вперёд – на роскошные сосны возле дороги и вдаль, туда, где раскалённый асфальт курится, немного дрожит, и кажется, что там может возникнуть мираж.

Мы проехали Массандру, дорога сделала крутой вираж, и нам открылся потрясающий вид на побережье. Море золотилось отражённым светом: лазурное возле берега, ближе к горизонту оно становилось фиолетовым. Слева тянулся крутой склон, поросший старыми средиземноморскими соснами и можжевельником. На его каменистой почве кое‑где пробивались пучки полыни, а вдоль бетонного ограждения густой изгородью росли кусты, которые в июне покрыты меленькими жёлтыми цветами, и кажется, что в воздухе растворён мёд.

По склону вились едва различимые тропки, по ним сокращали путь местные жители, и туристы с фотоаппаратами пробирались наверх в поиске красивых видов. Снизу, сквозь кроны деревьев, виднелась маленькая часовенка – как символ тишины и умиротворения.

Чуть дальше растянулись старые виноградники. Зелёные гроздья впитывали лето, чтобы в августе‑сентябре отдать терпкую сладость массандровским креплёным винам.

Мимо протарахтел старый «Запорожец». Жив ретро‑мобиль… Стоп! Это не ретро‑мобиль. Всё никак не привыкну к пепелацам на дорогах: «Жигули», «Волги» и «Москвичи», потрёпанные маршрутки, набитые людьми и сумками, и редкие иномарки. Иногда попадались взмокшие велосипедисты в банданах и с бутылками воды, привязанными к раме.

– Па, смотри, как красиво! – воскликнула Марина. – Давай остановимся! Сфоткаемся!

Мы заехали в кармашек у смотровой, дружно высыпались из машины и остановились, любуясь видами. Я повернулась к солнцу, подняла голову и закрыла глаза, вдыхая слегка пряный южный воздух. Всё‑таки быть счастливой так просто!

Марина вручила простенький «Кодак» папе, и мы встали кучкой, стараясь не закрыть красивый вид. Ден приобнял Марину, Таня раскинула руки, словно собралась взлететь, я, как всегда, была самой скромной – просто решила улыбнуться. Папа нажал на кнопку, сохраняя на плёнке первую страничку нашего небольшого приключения. Поменяв позы, мы сделали ещё пару снимков, потом место Дениса занял отец. Марина всё ещё косилась на него: она, да и я тоже, рассчитывала, что будет только молодёжь. Наивные! Мне положен присмотр и контроль, как и Танюше.

Сделав ещё три снимка, мы вернулись в «Жужу» на свои места и поехали дальше.

Ближе к Никите дорога становилась спокойнее: машин было меньше, а цикады звенели всё громче. А вот и сам посёлок: пятиэтажки под предводительством двух домов повыше. Проехав дальше, к колоннаде, где в тени огромных елей спрятался опустивший рожки троллейбус, мы свернули с главной дороги и покатили к морю. Посёлок остался слева, наш путь лежал к Никитскому ботаническому саду по серпантинчику, мимо серых старинных домов, увитых глицинией.

Папа припарковал машину на широкой обочине, не доезжая Никитского ботанического сада, потому как, скорее всего, там не нашлось бы парковочных мест. Мы разобрали сумки. Папа взял самые тяжёлые, оставив нам с Мариной по рюкзаку. Ден аж крякнул под необъятным рюкзаком, но гитару не доверил никому.

Путь в заповедник пролегал вдоль забора, огораживающего Никитский сад. Звенели котелки на рюкзаке, шелестел листьями бамбук в загоне. Вскоре появилась примыкающая дорожка, мы свернули на неё. Постепенно сужаясь, она превратилась в довольно широкую тропу, идущую по лесу.

Когда тропка свернула к забору и потянулась вдоль него, папа вздохнул:

– Вот же любят заборы в нашей стране.

Чуть дальше часть забора отсутствовала, но висела табличка, где по‑украински было написано, что мыс Мартьян – природный заповедник общегосударственного значения, проход и проезд запрещён.

Меня всегда такие предупреждения останавливали, хотя протоптанная тропка говорила о другом.