Убийство в Розовом павильоне

— Госпожа Доврей была очень добра ко мне, она вообще была очень добрая и простая женщина, — сказала Целия, и в голосе ее прозвучала нежность. — Знакомые смеялись над ней и вели себя крайне неделикатно. А между тем на свете так много женщин, которые пользуются всеобщим уважением и, однако, несравненно хуже бедной госпожи Доврей. Я очень любила ее, а потому предложила устроить сеанс и вызвать людей из другого мира. Я знала, что могу предложить ей нечто более интересное, чем все эти гадатели. В то же время я надеялась, что мне удастся предохранить ее от лиц, готовых надуть и обобрать. В этом заключалось главное мое намерение.

Да, в этом было главное ее намерение. Она упустила из виду Елену Вокье и не предполагала, какое действие произведут ее сеансы на госпожу Доврей. Целия ни в чем не подозревала Елену Вокье. Она расхохоталась бы, скажи ей кто-нибудь, что эта почтенная и почтительная женщина средних лет, которая так внимательна, услужлива, благодарна за всякое слово, скрывает в душе ненависть к ней. Целия явилась с Монмартра, и Елена Вокье презирала ее за это: Целия заняла ее место у госпожи Доврей, пусть и невольно, но уменьшила ее значение в доме и из доверенного лица превратила в обыкновенную служанку, и Елена Вокье возненавидела ее; ненависть ее не ограничилась одной только девушкой, она перешла на старую суеверную женщину, которая так легко прельстилась хорошеньким личиком. Елена Вокье презирала и ненавидела их обеих и молча лелеяла эту злобу.

Начавшиеся сеансы разожгли огонь ее ненависти, ибо она сразу лишилась многих подарков и поручений. Елена Вокье — скупая и алчная, как и большинство людей ее класса. Ненависть ее к Целии и презрение к госпоже Доврей превратились в безумный бред. Но она с необыкновенным искусством скрывала это безумие. Все в ней кипело и горело, но никто этого не замечал, видя ее всегда спокойной.

Целия не знала о ненависти, которую внушила, не предвидела она также и действия спиритических сеансов на госпожу Доврей. Целия никогда еще не имела дела с таким легковерием.

— У рампы при сеансах всегда бывает целый ряд ламп, — говорила Целия. — Я стояла на сцене, а публика сидела в зале. Я приходила перед выступлением, исполняла свою роль и уходила. Я никогда не считала, что публика действительно верит нам. Когда же я увидела, в какое лихорадочное возбуждение приходит госпожа Доврей, как твердо она убеждена, что знатные дамы действительно приходят с того света и говорят с ней, я пришла в ужас. Я будила в ней страсть, о которой и не подозревала. Я пробовала прекратить сеансы, но она не позволила. Я испугалась, что вся жизнь госпожи Доврей — это покажется абсурдом тем, кто ее не знал, но тот, кто ее знал, поймет меня — да, вся жизнь ее, все счастье ее будут испорчены навсегда, когда она узнает, что все это обман.

Отказ Целии сделать сеансы более частыми, который Елена Вокье приписывала желанию извлечь побольше выгоды, явился на самом деле результатом опасения, что сеансы эти вещь опасная.

— Это было настоящим откровением для меня, — объясняла она. — Я не знала, что делать. Госпожа Доврей обещала мне все, что я пожелаю, обещала дать мне все, только бы я согласилась и не отказывала ей. Я страшно боялась, что что-нибудь случится. Я не желала иметь власти над людьми. Я знала хорошо, как ей вредно столько волноваться. Но я не знала, что мне делать. Так поехали мы в Экс-ле-Бэн.

Здесь она на второй же день встретила Гарри Везермилля и полюбила его. Целии казалось, что, наконец, случилось то, чего она так желала. День встречи с Гарри Везермиллем был для нее днем радостных ожиданий; часы, которые они проводили вместе были часами невыразимого счастья и трепетного ожидания, что руки их встретятся. Госпожа Доврей скоро поняла, в чем дело, и дружески посмеялась над нею.

— Целия, милочка моя, — сказала она, — ваш приятель Везермилль, Арри, так ведь? Я правильно произношу на вашем языке? Он будет не так хорош, как простодушный толстый буржуа, которого я думала выбрать для вас. Но вы молоды и, конечно, хотите бурь. А бури здесь будут, Целия! — заключила она со смехом.

Целия покраснела.

— И я понимаю, что будут, — сказала она в ответ, ибо действительно бывали такие минуты, когда она боялась Гарри Везермилля, но страх этот гасило сознание того, что, если он и бывает суров, то лишь потому, что слишком озабочен.

Временами на нее нападала меланхолия, когда она начинала сравнивать свою жизнь с жизнью человека, который любил ее. Временами она страшно сердилась на Елену Вокье — возлюбленный никогда не выходил у нее из головы — и она говорила:

— Я желаю выглядеть как можно лучше и быть всегда очень хорошей.

Хорошей в самых существенных началах жизни, так это следует понимать. Она вращалась среди распущенных людей, но не особенно возмущалась их правами, ибо они никогда не обижали ее и ей нравились их шутки и насмешки за игорным столом.

Любовь не сделала ее пуританкой, но некоторые воспоминания все же терзали ее сердце. Посещение ресторана на Монмартре, например, и сеансы. Игра в баккара, красота города и окрестностей должны были, по ее мнению, развлечь госпожу Доврей. Целия старалась отвлечь ее мысли от сеансов. С тех пор, как они поселились в «Розовом павильоне», долго не было ни одного сеанса… И не было бы вообще, не будь тут Елены Вокье.

…Однажды вечером, когда Гарри Везермилль, выйдя из клуба, направился в «Павильон цветов», он услышал позади себя женский голос.

— Сударь!

Он обернулся и увидел служанку госпожи Доврей. Остановившись у уличного фонаря, он спросил:

— Чем могу служить?

Женщина колебалась.

— Надеюсь, вы простите меня, — сказала она робко. — Я позволяю себе большую дерзость, но думаю, сударь, что это не очень-то хорошо для барышни Целии.

Везермилль с удивлением уставился на нее.

— Что вы этим хотите сказать? — сказал он недовольным тоном.

Елена Вокье спокойно взглянула ему прямо в лицо.

— Сразу видно, сударь, что барышня Целия любит вас. Вы сами завлекли ее! Но любая женщина может заметить, что вам до барышни столько же дела, сколько до пуговок на вашем сюртуке. Нехорошо, сударь, губить счастье молодой и красивой девушки.

Трудно было говорить более почтительно, чем говорила Елена Вокье, и Везермилль был тронут этим. Он возражал ей очень серьезно, стараясь не превратить во врага.

— Нет, вы ошибаетесь, я и не думаю играть с ней. Почему вы думаете, что мне нет никакого дела до нее?

Елена Вокье пожала плечами. Вопрос не требовал ответа.