Страница 37 из 55
Глава 15
Следствие началось выяснением обстоятельства, которое так удивляло Рикардо, а именно — как случилось, что Целия поступила в дом госпожи Доврей.
«Отец Целии Гарланд был капитаном армейского полка и отличался красивой наружностью и изысканными манерами. Человек крайне сумасбродный, он с необыкновенным спокойствием относился к своим затруднительным обстоятельствам. Они особенно ухудшились после того, как он влюбился в хорошенькую девушку, положение которой ничем не было лучше его собственного. Они повенчались, и от этого брака у них родилась Целия. Девять лет, благодаря заботам жены, боролись они с обстоятельствами, стараясь дать дочери воспитание. Но мать Целии надорвалась от непосильного труда и умерла. Спустя два года капитан Гарланд вышел в отставку и решил выступать на подмостках. Профессией своей он избрал чтение чужих мыслей, научил дочь разным фокусам и превратил себя в «Великого Фортинбраса».
Капитан Гарланд ходил среди публики, шепотом предлагая зрителям задумать какое-нибудь число или какой-нибудь предмет, находящийся у них в кармане, как это обычно делается в таких случаях, а девочка в коротеньком платьице, с распущенными прелестными волосами, которые были перехвачены сзади лентой, стояла на сцене с повязкой на глазах и с поразительной быстротой давала правильные ответы. Она была необыкновенно сообразительна и восприимчива. Несомненная ловкость и красота девочки давали им, хоть и временный, но значительный заработок. «Великий Фортинбрас» перешел в залы собраний провинциальных городов. Сеансы сделались еще более интересными, и дамы толпами собирались на них.
Когда Целия выросла, он попытался взлететь еще выше… и сделался спиритом, а Целия — медиумом. Прелестная девочка, превратившись в прелестную семнадцатилетнюю девушку, производила в роли медиума еще большую сенсацию, чем, когда читала мысли. — Я ничего плохого в этом не видела, — объясняла Целия. — Я никогда не думала, что этим можно принести вред. Публика так интересовалась этим. Нас много раз пытались разоблачить, но, как и старались, никак не могли это сделать. Такова была моя профессия. Она не доставляла мне никаких огорчений до тех пор, пока я не прибыла в Экс-ле-Бэн. Известный скандал в Кембридже ослабил увлечение спиритизмом, и фортуна изменила капитану Гарланду. Он переехал с дочерью во Францию, где совершил весьма неудачное турне, потеряв в казино Дьеппа все оставшиеся деньги. Он умер в этом городе, оставив Целии деньги лишь на свои похороны и билет в третьем классе для возвращения в Париж.
Здесь, благодаря своей фигуре, ей удалось получить место манекенщицы. Она наняла комнату на верхнем этаже одного из домов на улице Сент-Оноре и вела тяжелую, полную лишений жизнь.
— Я не была ни счастлива, ни довольна, нет! — искренно рассказывала Целия. — Я была так одинока, жизнь моя была так однообразна. Я привыкла к свежему воздуху, полной свободе, хорошим костюмам. И вдруг все изменилось. Я плакала до изнеможения в своей маленькой комнатке. Я, видите ли, была так молода — восемнадцать лет, и мне так хотелось жить.
Через несколько месяцев обстоятельства изменились. Фирма обанкротилась, и Целия осталась без работы. Она заложила всю одежду, без которой могла обойтись, но все же наступил день, когда у нее осталась только одна пятифранковая монета. Вечером она зашла в съестную лавку, чтобы купить себе что-нибудь поесть, и подала ее приказчику. Он взглянул на нее, бросил на конторку и, согнув вдвое, громко расхохотался.
— Смотри, малютка, — сказал он, толкая к ней монету, — не так много припасов купишь на этот кусок свинца.
Целия в отчаянии вышла из лавки. Она умирала от голода, но не смела вернуться к себе в комнату. Мысль о том, что у входа ее встретит привратник и потребует плату, пугала ее. Она стояла на тротуаре и рыдала. Прохожие останавливались, с любопытством смотрели на нее и шли дальше. Наконец, подошел жандарм и приказал ей идти прочь. Девушка, плача, ушла. Она была в страшном отчаянии, чувствуя себя одинокой.
— Я хотела броситься в Сену, — рассказывала Целия следователю. — Я подошла к реке, но вода казалась такой холодной, такой страшной, а я была молода. Я так хотела жить. А затем наступила ночь, в городе загорелись огни, а я так устала и…
Молодая девушка, одним словом, отправилась в припадке отчаяния на Монмартр, и шла настолько быстро, насколько позволяли уставшие ноги. Робко прошла она раза два мимо ресторанов и, наконец, вошла в один из них, надеясь, что кто-нибудь сжалится над нею и даст поужинать. Посетители проходили мимо нее: мужчины — во фраках, женщины — в светлых платьях. Никто из них не обратил на нее внимания. Она забилась в самый угол. Впечатление новизны всего окружающего скоро изгладилось. Она чувствовала, что от голода может упасть в обморок. В ресторане находились девушки, приглашенные туда, чтобы танцевать с посетителями; одна из них была одета в голубой атласный костюм пажа, другая — в костюм испанки. Они оказались очень добрыми: разговорились с Целией и заставили ее вальсировать с ними. Но по-прежнему никто не обращал на нее внимания. На ней не было ни драгоценных камней, ни красивого костюма. В ней не было «шика». У нее были только молодость и красивое личико.
— В Париже ничего не добьешься без драгоценных камней, красивых платьев и «шика», — рассказывала Целия. — Но вот в ресторан пришла из театра госпожа Доврей в обществе своих знакомых. Она спросила меня, кто я такая, и я все рассказала ей. Она была очень добра и взяла меня к себе домой, а я всю дорогу проплакала в карете. Она продержала меня несколько дней, а затем сказала, что я буду жить с ней, так как она часто бывает одна, и если я останусь у нее, она найдет мне хорошего мужа и сделает приданое. Мне казалось, что все мои огорчения навсегда закончились, — прибавила с улыбкой Целия. Спустя две недели госпожа Доврей по секрету сказала Целии, что в Париж должен приехать новый гадатель, который смотрит через хрусталь и может рассказать самые удивительные вещи о будущем. Глаза старушки так и горели, когда она говорила это. На следующий день она поехала вместе с Целией, и девушка сразу поняла главную страсть женщины, которая так дружески относилась к ней. И Целия стала ломать себе над этим голову.