Времятрясение

Лорд Льюксон поглубже натянул меховые кожаные перчатки, которые купил в Саксе на Пятой авеню — ему так нравилось покупать вещи в двадцать первом веке — и, защищаясь от ветра, плотнее укутался в тяжелое пальто. Но даже при этом он все равно боялся замерзнуть до смерти, если позволит себе уплыть в сон, который так и манил его, будто серена, зазывающая корабль, чтобы разбить о скалу. Льюксону страстно хотелось, чтобы его дежурство наконец закончилось. Его одолевали образы прошлого — бал, который его мать устроила в Темпест-Хаузе, осанистые родственники-офицеры, выступающие гордо, как павлины, в блестящих черных ботинках, гордящиеся своей безупречной униформой, заставляющие краснеть и хихикать юных леди. Как он боялся этих красивых, надменных воинов. Он прятался за колоннами бальной комнаты и подглядывал, восхищаясь этими эффектными созданиями, которые казались завоевателями мира. Их лихая униформа все еще пробуждала в Льюксоне чувства зависти и преклонения. Все они уже умерли, но все же продолжали неодобрительно смотреть на него со своих портретов, висящих в Длинной галерее.

Полчаса спустя лорд Льюксон услышал, как сержант Томас взбирается на дерево. Сержант протянул трепещущий на ветру лист бумаги.

— Что это ты принес?

— Прочтите, сэр. Это памфлет, написанный Томасом Пэйном, кажется, англичанином, но недругом короны. Это должен услышать или прочитать каждый солдат американской армии. Вот что дает им надежду и показывает цель.

Лорд Льюксон вынул маленький фонарик и прочел вслух:

«Эти времена — испытание для души. Ненадежный друг и патриот из солнечных штатов будут на этом переломе уклоняться от службы своей стране, но тот, кто это выдержит, заслужит любовь и благодарность. Тиранию, как и зло, победить нелегко, и все же — чем суровее столкновение, тем славнее победа…»

— Ха! Тирания! Это БРИТАНСКАЯ колония! Их родственники до сих пор живут не в Америке, а в Суррее, в Норфолке и в Йоркшире! Всего-то и дела, что уплата налогов Короне… В любом случае, американцы достаточно скоро введут свои собственные налоги и, без сомнения, начнут доказывать, как неудобно их платить. Но, соглашусь, этот мистер Пэйн знает толк в деле. «Эти времена — испытание для души…» Звучит, как дробь барабана…

— Эти слова на устах у всех солдат. У них высокая мораль — у них есть цель. Они сражаются за свою свободу.

— Повторяю, сержант Томас, каждый человек действия нуждается в человеке идеи.

— Некоторых солдат нужно вдохновить перед битвой.

— Но не тебя?

— Нет, сэр, я — военная лошадка. Стоит мне подмигнуть, и я буду сражаться, пока смерть не заберет меня, или пока мне не велят остановиться. Этому научила меня армия.

— Тогда Мастер Военная Лошадка, скажи мне, какие сведения ты добыл в разведке?

— Я видел генерала Вашингтона, сидящего на старом пчелином улье.

— На пчелином улье! Что, у армии патриотов нет кресла?

— Не могу знать, сэр. Генерал был в глубокой задумчивости, а люди вокруг него пытались справиться с пушками и лошадьми. По-моему, генерал задумался, выполнит ли он свою задачу, и, возможно, размышлял, что уже безрассудно поворачивать назад. Я смотрел на него с восхищением — он в трудном положении, и все же в нем чувствуются решительность и спокойствие…

— Да, да, похоже, генерал Вашингтон произвел на тебя сильное впечатление.

— Кажется, большинство солдат нанялись на службу до Нового года, через неделю они освободятся и вернутся домой. Но они знают, что генерал Вашингтон будет просить их остаться до конца.

— Пусть это тревожит его, мне до этого дела нет. Что еще?

— Офицер, который командовал переправой — с голосом таким могучим, что перекрывает рычание ветра, — это полковник Генри Нокс. Мне жаль его лошадь, он такой громадный. Но у этого человека инстинкт солдата — такое встречается очень редко. Я также понял кое-что еще, и об этом надо как следует подумать.

— И что же это? — резко спросил лорд Льюксон.

— Не только Вашингтон пытается пересечь этой ночью Делавер. Есть и две другие силы: одно войско стоит у Трентона, а другое — дальше, вниз по течению. Если этой ночью Вашингтон потерпит неудачу, то вполне возможно, его заменят другие.

— Будь ты проклят, сержант Томас! Почему ты сразу этого не сказал! Это отвратительные новости!

— Возможно, они потерпят неудачу, сэр. В этом шторме…

— А возможно, их ждет успех, — рявкнул лорд Льюксон. И вздохнул… — Неважно. По возвращении я посоветуюсь с Алисой, если только твоя несчастная псина не запугала ее до смерти.

Они видели, как выгрузили последнюю пушку, и как люди построились в колонну. Солдаты были готовы к долгому маршу не только до Трентона, но, если план лорда Льюксона провалится, то и до прекрасной победы. Впервые за эту ночь лорд Льюксон почувствовал укол сомнения. Как он один сможет остановить Вашингтона и патриотов, страстно желающих вырваться из британских тисков?

— Итак, сержант Томас, какой должна быть наша стратегия? Теперь уже у тебя сложилось мнение?

— Да, сэр. Сперва я подумал, что нам понадобилось бы пятьдесят или шестьдесят человек. Но теперь я сообразил: если начать все вечерком пораньше, когда яростно бушует шторм и моральный дух солдат падает ниже некуда, то будет достаточно четверых. Смерть всего двух человек решит судьбу Америки.

— Четверых! Я представлял себе, что ты запросишь две сотни! Что касается двух человек, то, как я понимаю, ты имеешь в виду генерала Вашингтона и полковника Нокса…

— Точно так, сэр.

— Значит, так тому и быть! Своими словами ты подписал им смертный приговор, сержант Томас. Переправа через Делавер не войдет в золотые анналы истории, а будет, скорее, рассматриваться как провал, как плохо подготовленное наступление, при этом редко будут вспоминать о генерале по имени Джордж Вашингтон, который встретил на переправе свою смерть. Главным образом, эту ночь будут помнить как конец недолгого бунта юных бунтарей против Матери Англии!

Сержант Томас ничего не ответил. Его сердце разрывалось от противоречивых чувств, слова лорда Льюксона просто звенели у него в ушах. Он вдруг обнаружил, что дрожит… но не от холода.