Рассвет Элларии

— Я не хочу.

— Замечательно.

Северянин спокойно придвинул стул и сел прямо напротив меня. По-хозяйски сложил руки на груди, чуть наклонился вперёд и уставился на меня своим прямым, буравящим взглядом.

— Что ты делаешь? — не выдержала я через минуту этой изнурительной немой дуэли взглядов.

— Жду.

— Чего именно ты ждёшь?

— Пока ты поешь.

— Это самый настоящий шантаж. И абсурд.

— Да. Но ты сходишь с ума.

— Наглый, бесстыдный шантаж!

— Именно так. Приступай.

Под его взглядом мне всё-таки пришлось через силу взять ложку и съесть этот чёртов суп. И я искренне, всем сердцем ненавидела его за это проявление заботы примерно следующие десять минут.

Иногда во время наших неторопливых променадов по каменным террасам он мерным голосом рассказывал мне про Орион. Про бескрайние ледяные гавани, суровые цитадели из мрамора и огромные китобойные корабли. Он делился обрывками воспоминаний про своё детство, рассказывал про капризных младших сестёр. Я молча шла рядом и слушала его. Иногда даже тихо задавала уточняющие вопросы, ловя себя на мысли, что в эти короткие секунды думаю о чём-то ещё, кроме Лео и отца. Совсем ненадолго, на пару мгновений — но для меня это уже была победа.

***

Утренняя суматоха в коридорах наконец утихла: лекари объявили, что состояние отца стабилизировалось, кризис миновал, и они разрешили ему подняться с постели. Слуги шептались, что папа первым же делом, проигнорировав все протесты мамы, заперся в своём рабочем кабинете.

Узнав об этом, я не выдержала. Изнуряющая тревога за его жизнь заставила меня сорваться с места. Мне нужно было увидеть его своими глазами, убедиться, что он действительно поправился, а уже потом потом... вытребовать ответы на все гнетущие вопросы, которые накопились за этот проклятый месяц.

Я зашла без стука. Отец сидел за своим столом, заваленным грудами бумаг. При моём появлении он медленно поднял голову. Моё сердце болезненно сжалось — лицо казалось осунувшимся и пугающе бледным. Болезнь словно выпила из него всю жизненную силу, оставив лишь остов прежнего могущества. Под глазами залегли глубокие чёрные тени. Он выглядел невероятно хрупким, и вся моя решимость мгновенно улетучилась, уступая место щемящей нежности.

Я сделала несколько быстрых шагов ближе, всматриваясь в его черты.

— Папа... Как ты себя чувствуешь? — мой голос прозвучал неожиданно жалобно. — Лекари ведь просили тебя отдыхать.

Отец мягко улыбнулся — той самой, редкой улыбкой, которую он берёг только для меня.

— Всё в порядке, милая. Мне... уже гораздо лучше. Не стоит беспокоиться. — Он протянул руку, оглядывая меня с какой-то пронзительной радостью. — Иди сюда.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как с плеч свалился огромный, давящий камень, и поспешила к нему, сразу обняв. Придя сюда, я не ожидала, что атмосфера будет такой обычной... Словно не было этих бесконечных бессонных ночей, а мама не выглядела так, будто вот-вот сама сляжет от истощения.

— Я так боялась, — прошептала я, утыкаясь в его плечо. — Ты даже не представляешь, как я боялась за тебя.

Отец погладил меня по волосам, и на мгновение стало казаться, что всё действительно позади. Но затем реальность вернулась. Я отстранилась, глядя в его измождённое лицо.

— Я рада, что тебе лучше. Правда. Но нам... нам нужно поговорить, папа. Очень серьёзно. Где Лео? Вы оба...

Отец как-то странно замер, уставившись в пространство перед собой. Его губы беззвучно шевельнулись, будто он просчитывал что-то в уме. Когда он заговорил, его голос прозвучал неестественно. Он заметно запинался, делал странные, выверенные паузы, словно перед тем, как произнести следующий звук, ему нужно было филигранно, с точностью до миллиметра настроить фразу в своей голове.

Я невольно отшатнулась. Этот его взгляд, этот тон... это пугало.

— Лео... — папа запнулся, сглотнул и с усилием продолжил: — ...сослан мной. На неопределённый... срок. За пределы Элларона.

На ладонях выступил холодный пот, а дыхание перехватило.

— На неопределённый срок?! — я подалась вперёд. — Совет вынес решение о месяце отстранения! Ты сам писал устав! Отец, что происходит?

Папа медленно перевёл на меня стеклянный взгляд. Его пальцы заметно дрожали, но он упрямо заставил себя выпрямить спину, борясь с собственной слабостью.

— Есть вещи... — он снова сделал рваную паузу, тяжело дыша, словно выталкивая слова через силу. — ...которые стоят выше любого регламента.

— Какие вещи?! — я поджала губы, борясь с подступающими слезами. — Твои интересы? Интересы Ориона? Ты решил его убрать, потому что он стал неудобен?

— Безопасность, — он произнёс это слово с глухим, механическим давлением, словно вколачивал гвоздь в крышку гроба. — Твоя... безопасность. И... его. Ты должна... подчиниться. И довериться мне, Даниэлла.

— Довериться тебе? — я с трудом сдержала дрожь в голосе. — После того как ты заставил всех лгать мне в глаза? Превратил наш дом в фальшивый театр?

Тумба возле стола вздрогнула под моим резким ударом кулака. Идеальные стопки бумаг с шелестом разлетелись по каменному полу, нарушая священный порядок кабинета.

— Ты манипулируешь нами! Ты разрушаешь всё! Я ненавижу твоё лицемерное «высшее благо»! Слышишь? Ненавижу!

Я задыхалась от плача, глядя на него в упор. Мне отчаянно хотелось, чтобы он швырнул в меня ответные обвинения, чтобы показал свою пугающую магию, чтобы проявил хоть какую-то жёсткость. Но папа молчал. Его аура была пугающе спокойна. Он просто сидел в своём кресле и неподвижно наблюдал за мной, принимая этот удар как должное.

— Прости меня, — тихо, на удивление плавно и без единой запинки произнёс он.

Прежде чем я успела отпрянуть или высказать очередную колкость, отец поднялся и просто обнял меня. Его руки начали мягко и осторожно баюкать меня — точно так же, как в далёком детстве.

Вся моя ярость мгновенно разбилась об это сокрушительное тепло. Я судорожно уткнулась лицом в его рубаху, содрогаясь от безмолвных рыданий.

— Я не понимаю, что происходит... — сквозь слёзы выдохнула я, судорожно хватаясь пальцами за его одежду. — Всё это... меня так пугает. Всё вокруг ломается. Я люблю его, понимаешь? Я хочу быть с ним, а его просто взяли и безжалостно стёрли из моей жизни...

Отец ласково погладил меня по волосам. В его груди что-то глухо и мучительно вздохнуло, отдавшись вибрацией в моих ладонях.