Рассвет Элларии

Двадцать один день.

Свечной огарок плавился, заливая стол воском. Новое письмо.

«

Если вернусь, я обязательно покажу тебе море Стормхольда

».

Я очень долго, не мигая, смотрел на эту строчку. Потом медленно перечитал её про себя. Снова. И снова. Если вернусь. Не когда, а именно — если. Почему-то именно это маленькое, сомневающееся слово сейчас казалось самым тяжёлым во всём алфавите.

Восемнадцать дней.

Сырые глубокие пещеры. Чужая, липкая кровь на сапогах. Хриплые, предсмертные крики. Пустота, рвущая плоть на куски. Я поймал себя на том, что уже не помню лица убитых мной за этот год — для меня они все стали одной безликой массой. А Одержимые ведь... Были людьми. Но зато я до мельчайших подробностей помню цвет её глаз в полумраке королевской библиотеки. Помню излом её бровей. Помню, как она дышит. И эта слабость меня откровенно раздражала. Она мешала убивать.

Пятнадцать дней.

Очередной короткий привал на границе государств. Новое письмо давалось с трудом, пальцы едва удерживали перо. Вместо привычной тоски память упрямо воскресила обрывок из нашего общего детства. Тот день, когда я вернулся после изнурительной тренировки, Даниэлла с поджатыми губами упрямо утирала мне кровь своим чистым кружевным платком, сердито ворча. Мышцы лица расслабились, я слабо усмехнулся. Но тепло быстро сменилось стужей, и я торопливо черкнул финальную строчку:

«

Если вернусь, то не отойду от тебя ни на шаг

».

Писать дальше становилось невозможно. Рука каменела.

Двенадцать дней.

Плановый дозор на вершине выжженного холма. Бескрайние, холодные звёзды над степью. Я внезапно поймал себя на пугающей мысли: впервые за весь этот бесконечный год я смотрю взглядом не вперёд, на дорогу под копыта жеребца, проверяя засады. Я упрямо смотрю назад. Домой. Туда, где сейчас за горизонтом засыпает Элларон.

Девять дней.

Очередная зачистка приграничного тракта была официально завершена. Пока мы седлали уставших коней у колодца, один из товарищей негромко спросил меня:

— Что будешь делать первым делом после возвращения в столицу?

Я ответил слишком быстро, даже не задумавшись:

— Спать.

Жнец коротко рассмеялся, посчитав это хорошей гвардейской шуткой. Я — нет.

Шесть дней.

Новое письмо, ложащееся в тайное отделение походной сумки.

«

Если вернусь, Дани... я больше никогда в жизни не исчезну без объяснени

й».

На этот раз моя рука, внешне спокойная, дрожала. Совсем немного, но дрожала.

Три дня.

Сборы лагеря. Финальная проверка оружия. Документы Союза. Согласование маршрута. Я начинаю верить, что этот кошмар действительно подходит к концу. Что цепи спадают. И в груди разрастается парализующий страх — мне становится по-настоящему, до дрожи в душе, страшнее всего за весь этот год.

Одна ночь. Последняя.

Весь лагерь Жнецов уже глубоко спал. Я сидел за маленьким походным столом, заканчивая очередное, последнее письмо. Чернила в дорожной фляге почти полностью закончились. Как, впрочем, и свободное место в моей сумке. Я аккуратно сообщил свои мысли бумаге, сложил лист вчетверо, запечатал конверт воском и не стал подписывать имя отправителя. Как делал всегда.

Потом я медленно открыл дорожную сумку. Внутри, перевязанная шнурком, лежала толстая пачка таких же точно конвертов. Десятки писем. Почти целый год моей вычеркнутой из жизни тоски. Я долго смотрел на эту бумажную стопку. Затем жестко закрыл сумку, затягивая кожаные пряжки, и поднялся на ноги.

Медленным шагом я подошёл к стене палатки, где на стальном штыре висел мой старый, изорванный календарь. Я взял кусочек угля и сделал последнюю, жирную отметку поверх последней даты. Последний зачёркнутый день ссылки. До окончания года изгнания оставалась всего одна-единственная ночь.

Вернуться обратно в Элларон и снова оказаться в ловушке безумных догадок её отца... Или приехать и с ужасом узнать, что возвращаться мне уже, по сути, некуда и не к кому. Завтра на рассвете я либо верну себе свою прежнюю жизнь, либо безвозвратно потеряю её остатки навсегда.