Рассвет Элларии

Глава 45. Даниэлла

Зима в Эллароне всегда была приятным временем года. Когда-то. Теперь же распахнутые настежь створки высоких окон пропускали внутрь лишь колючий сквозняк, пахнущий промёрзшим гранитом, и я не чувствовала ничего, кроме тупого, давящего раздражения.

Прошло десять месяцев. Мир вокруг меня катился дальше с каким-то равнодушным упорством. После отъезда Роберта, покинувшего столицу на север несколько месяцев назад, во дворце воцарилась скука. Друзья по-прежнему осторожно пытались вытащить меня из оцепенения, звали на прогулки и устраивали пикники, но их усилия выглядели жалко. Я не жила. Я просто вела счёт бесцветным рассветам, силой заставляя себя дышать и двигаться, лишь бы не сойти с ума. Образ Лео засел в голове постоянной, ноющей раной, но я упрямо заставляла себя имитировать нормальное существование.

Отец в последнее время изменился. Он окружил меня странной нежностью, ловил каждое моё движение и постоянно пытался проявить заботу. Эта неожиданная мягкость не приносила облегчения — от неё веяло скрытой угрозой, особенно на фоне того, что происходило с мамой, буквально таявшей на глазах. Измученная, смертельно уставшая, она двигалась по коридорам как призрак, и я никак не могла понять причину этой хронической, высасывающей из неё силы вялости. Я пыталась поддерживать её, но мама лишь замыкалась в себе. Более того, я всё чаще замечала, как они с Эвелин судорожно шепчутся в полутёмных коридорах. В их тихих, обрывистых спорах сквозил чистый, парализующий ужас: им казалось, что отец медленно и необратимо теряет рассудок. Они лихорадочно пытались понять, что делать с этим прогрессирующим безумием. Видя их панику, я сама начала подсознательно побаиваться отца. Его нежность казалась маской, под которой зрела катастрофа, но бежать из этой ловушки мне было абсолютно некуда.

В тот день папа попросил меня найти старую карту северных торговых маршрутов, а сам спешил за другими документами к матери. Банальное поручение, которое обычно без лишних слов выполняли секретари, но сегодня этот документ понадобился ему срочно, к началу Совета. Я послушно направилась в его кабинет.

Дверь поддалась без сопротивления — замок был открыт. Отчёты, новые схемы и исписанные мелким почерком листы лежали аккуратными стопками по всему столу. Раньше этот рабочий хаос казался мне уютным. Теперь — только выжигал остатки терпения.

Я подошла к массивному шкафу у стены и принялась лениво перебирать кожаные папки: «Западные провинции», «Торговые соглашения», «Военный флот», «Орион». Нужный раздел обнаружился на самой нижней полке. Я потянула тяжелую пачку документов на себя, и из-за плотного картона, шурша, выскользнул небольшой конверт.

Я машинально потянулась к нему, чтобы вернуть на место, и замерла, забыв, как делать вдох. Этот резкий, угловатый, размашистый почерк ударил по глазам, отзываясь дикой болью. Сердце превратилось в кусок льда.

Лео.

Я всматривалась в несчастную бумагу несколько оглушительных секунд, а затем дрожащими пальцами перевернула её. Руки начали крупно, бесконтрольно трястись. Я рванула на себя весь ящик.

В самой глубине, зажатая между бланками, обнаружилась плотная связка писем, наспех перевязанная тёмной шёлковой лентой. Десятки конвертов. Одинаковый почерк. Грубая походная бумага. И моё имя на лицевой стороне каждого из них.

Воздуха в лёгких катастрофически не хватало, из груди вырвался глухой хрип. Судорожно схватив верхнее письмо, я сорвала конверт и впилась глазами в чернильные строки.

«...Сегодня закончили зачистку возле Кайрэна...»

Следующее. Бумага рвалась под пальцами, ногти царапали пергамент.

«...Я так скучаю...»

Следующее.

«...Я в Стормхольде и, кажется, мой отец был отсюда...»

Следующее. Ещё одно. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в грязные пятна. Разум наконец осознал самое сокрушительное: Лео писал мне. Он не бросил меня на растерзание сплетникам, не забыл. Он упрямо отправлял мне эти строчки, а письма... письма послушно ложились в закрытый ящик шкафа моего собственного отца.

Десять месяцев. Десять вычеркнутых из жизни месяцев.

Когда дверь кабинета со скрипом открылась, я даже не пошевелилась. Я продолжала стоять, низко наклонившись, и мёртвой хваткой сжимала пожелтевшую страницу. Шаги у порога резко прекратились.

— Дани...

Я через силу подняла голову. Отец застыл возле двери. Он был бледен, но по его каменному лицу было видно — он всё понял в ту же секунду. По разбросанным в беспорядке письмам, по моим дрожащим рукам...

— Ты читала, — негромко произнёс он. Это был не вопрос. Обычная констатация факта.

— Читала?! — мой голос сорвался на такой хриплый крик, что я сама себя не узнала. — Читала?!

Я бросилась к нему, выпустив из рук кипу бумаги. Письма белым веером разлетелись по всему полу.

— Десять месяцев, отец!

— Даниэлла... — попытался вставить он своим ровным тоном.

— Он писал мне!

— Послушай меня...

— Нет! Теперь ты послушай меня! — со слезами на глазах заорала я, наступая на него. — Ты заставил меня поверить, что так нужно! И даже... Даже письма перехватывал!?

— Это не так, Дани.

— Тогда что это такое?! — я вслепую схватила одно из разорванных писем с пола и буквально с силой швырнула прямо в него. Бумага слабо ударилась о его грудь и упала обратно. — Что это, отец?! Ответь мне!

Он долго, не мигая, смотрел на упавший лист бумаги у своих сапог. А затем медленно, с каким-то изнеможением, закрыл глаза.

— Эти письма... они не могли быть доставлены тебе.

— Почему?

Молчание.

— Почему, я тебя спрашиваю?!

— Потому что я так решил, — тихо, но отчётливо произнёс он, открывая свои пустые зелёные глаза.

— Кто... кто дал тебе такое право? — прошипела я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Кто дал тебе право ломать мою жизнь?

— Я сам.

— Ненавижу тебя, — отчётливо выплюнула я ему в лицо.

Сквозь рваное дыхание я увидела, как от моих слов что-то болезненно дрогнуло в лице отца — всего на одно короткое мгновение его челюсть сжалась, но он по-прежнему упрямо молчал. Проклятый Председатель Союза. Проклятый «великий» стратег. Проклятый, бездушный отец.

— Ты решаешь за других, — я начала отступать назад, к распахнутой двери. Горло нещадно жгло, а перед глазами стояли горячие слёзы. — Всегда. Просто потому, что ты искренне считаешь себя самым умным. Самым дальновидным. Самым правым во всём.

— Дани... — выдохнул отец, делая шаг ко мне.