Страница 101 из 135
Если Киллиан сейчас жестоко ошибается или действительно сошёл с ума от своей власти — я просто впустую теряю целый год своей жизни на этих проклятых трактах. Но если он хотя бы на одну сотую долю процента прав в своих страшных расчётах... То, вернувшись раньше срока, я потеряю Даниэллу. Навсегда. Собственными руками приведу её к могиле. И этой картой я рисковать не имел права.
***
Ночь выдалась по-настоящему холодной. Старый постоялый двор стоял на самом отшибе, зажатый между мрачными лесистыми холмами Асадаля. За бревенчатыми стенами надрывно завывал ветер, где-то внизу, у порога, монотонно и жалобно скрипела ржавая вывеска, а в общем зале давно стихли последние пьяные голоса случайных путников. Я не спал. Изнуряющая бессонница стала моим постоянным спутником в эту бесконечную осень.
На углу щербатого деревянного стола тускло догорала сальная свеча, пуская тонкую струйку сизого дыма. Передо мной лежал идеально чистый, белый лист плотной бумаги. Я очень долго, не шевелясь, всматривался в него, ощущая, как привычно ноет душа. Потом всё-таки протянул руку, взял перо и обмакнул его в чернильницу. Пальцы сводило судорогой от скованности и пронизывающего комнату сквозняка.
В первые месяцы ссылки я действительно пытался бороться, платил тройную цену проходящим мимо посыльным и отправлял в Элларон письмо за письмом. Каждую неделю на новых заставах я всматривался в горизонт, ожидая встречного всадника. Но не получил ни одной строчки в ответ. Даниэлла либо возненавидела меня за трусливый побег, либо просто вычеркнула из памяти того, кто нарушил все обещания. Теперь моё ночное писательство превратилось в сугубо эгоистичный ритуал — способ не сойти с ума, выплёскивая мысли на пергамент, чтобы через минуту лично уничтожить свидетельства собственного бессилия.
Я прижал перо к бумаге, позволяя памяти утянуть себя в прошлое.
«
Дани. Сегодня я поймал себя на том, что вспоминаю наше детство. Тот день, когда мы тайком пробрались в закрытый сад и ты умудрилась застрять в колючих кустах дикой розы. Ты тогда так отчаянно пыталась не расплакаться, что я понял, какая невероятная, упрямая сила в тебе скрыта. Если бы ты только знала, как отчаянно мне сейчас не хватает этого твоего упрямства
».
Я резко остановился, дыхание перехватило, а в груди заныл тугой узел. Текст на бумаге казался слишком ранящим. Я рваным движением смял лист и бросил его в камин. Жадное пламя очага в мгновение ока поглотило сухую страницу, обратив мои воспоминания в пепел.
Второе письмо получилось значительно длиннее. Пальцы двигались быстрее, словно пытались угнаться за ускользающими, лихорадочными мыслями.
«
Сегодня здесь прошёл затяжной дождь. Не знаю почему, но он напомнил мне библиотеку во дворце и тот нелепый спор... Ты сидела в глубоком кресле, поджав ноги под подол платья, и спорила с каким-то древним трактатом по истории так яростно и убедительно, будто его покойный автор мог услышать тебя сквозь три сотни лет. Я до сих пор считаю, что в том споре ты безоговорочно победила
».
Я невольно усмехнулся, но эта слабая улыбка исчезла с лица так же стремительно, как и появилась, оставив горький привкус. Зачем я это пишу? Лист со свистом отправился вслед за первым прямо в огонь.
Третье письмо. Пятое. Десятое. В какой-то момент я окончательно потерял им счёт, превращая ночь в бесконечный конвейер изорванного пергамента. Свеча на столе успела прогореть больше чем наполовину, оплывая каплями воска. За окном властвовала кромешная темнота, а я всё писал и писал, не в силах выпустить перо из затёкших пальцев.
«
Сегодня видел свежие ведомости из Элларии. Пишут, что урожай в южных провинциях оказался куда лучше ожидаемого. Твоя мать наверняка довольна этим фактом. Прекрасно представляю, как она сейчас заставляет всех переделывать расчёты
».
«
Мне интересно, носишь ли ты ещё тот серебряный браслет. Марк тогда ворчал, что работа слишком грубая и топорная. Он просто ничего не понимает в настоящих вещах
».
«
Вчера меня расспрашивали, почему моя Пустота ведёт себя иначе. Я не стал говорить правду. Наверное, потому, Дани, что я сам до смерти не хочу слышать её вслух
».
Иногда эти хаотичные черновики занимали целую страницу, иногда — всего несколько коротких строк. Но в каждом из них настойчиво повторялось одно и то же. Я отчаянно, до хрипа в грудной клетке скучал по ней... По её звонкому голосу, по её искреннему смеху, по её неискоренимой привычке спорить со всем этим лицемерным миром... По едва уловимому, сладкому запаху сирени и по её тонким, тёплым рукам, рядом с которыми моя Пустота наконец-то переставала быть бездонной и леденящей.
Но была одна вещь, которую я так и не решился доверить бумаге ни разу. Ни единым, даже самым завуалированным словом. Я ни разу не написал, почему ушёл. Каждый раз, когда рука опасно приближалась к этой запретной теме, я инстинктивно замирал, а мышцы сковывало судорогой. Словно даже эта грубая бумага могла сделать видения Киллиана реальными, превратив подсознательный страх в непреложную истину.
Уже под самое утро, когда небо за окном начало светлеть, я закончил очередное письмо. Оно вышло самым длинным из всех, что я писал за эти месяцы — несколько плотных страниц о моей кочевой жизни, о разбитых дорогах, о тактике уничтожения тварей, о редких воспоминаниях из нашего общего прошлого... О ней самой.
Я внимательно перечитал написанный текст от начала до конца. А затем очень долго смотрел на чистое, пустое место под самой последней строчкой. Туда, где по всем правилам должно было стоять моё имя, подпись или финальное признание. Но я так ничего там и не написал, оставив ровный белый пробел.
Я аккуратно, стараясь не помять углы, сложил плотный лист вчетверо. Поднялся, подошёл к кровати и открыл свою дорожную сумку. Там, в потайном отделении под комплектом запасной формы, уже лежала внушительная, перевязанная кожаным шнурком пачка точно таких же аккуратно сложенных писем. Я давно перестал вести им строгий счёт. Мои пальцы на секунду задержались на верхнем листе, а затем я решительно спрятал новое послание внутрь и затянул шнурок.