Мужчина в тени

Бабушка уверенно двинулась в кладбищенские ворота, он последовал за ней.

Кладбище пребывало во всей прелести золотой осени. Листья уже начинали облетать, устилая дорожки и памятники рыжеватой вуалью, но много еще держалось на ветках, являя глазу всю палитру осенних красок. Одна рябина почему-то потеряла все до единого листья, и на серых, цвета старых костей, ветвях сверкали красные гроздья.

От красоты этой захватывало дух, и не хотелось переводить взгляд ниже, на покосившиеся кресты и замшелые памятники.

Бабушка повернула направо. По узкой тропинке они гуськом прошли мимо храма и оказались в самом заброшенном уголке кладбища. Тут росли старые кряжистые дубы, невысокие, но с такими длинными ветками, что образовывали сплошной покров над старыми склепами и надгробиями. Дубы давали такую густую тень, что высокая трава была тут еще по-летнему зеленой и сочной.

Дима загляделся на плиту из белого мрамора с искусно вырезанными по ней гирляндами белых роз. Плита была вся в зеленом мху, но розы от этого казались совершенно живыми, так что, глядя на них, Дима хотел думать о свадьбе, а не о смерти.

Бабушка не задержалась тут, прошла дальше, перешагивая через корни, выступающие из земли, как вены на натруженных руках.

Остановилась возле простого бетонного креста с кое-где торчащей ржавой арматурой и так заросшего мхом, что фамилию усопшего совершенно нельзя было прочесть, и положила свой букетик к его подножью.

— Кто это? — спросил Дима тихо.

Бабушка пожала плечами:

— Понятия не имею.

— Тогда зачем…

Перебив его взмахом руки, она пошла вперед, из сумрачной дубовой долины. Остановилась на аллее возле узенькой скамейки, попробовала ее на прочность, достала из сумки газету, постелила и села.

Похлопала ладонью по свободному кусочку, мол, садись рядом.

Дима осторожно опустился на хлипкую дощечку. Как ни странно, конструкция выдержала.

— В старости тянет на кладбище, — сказала бабушка.

Из-за облака показалось солнце, погладило их мягкими осенними лучами. Дима закрыл глаза.

— Хочется быть поближе к ушедшим родным, — продолжала бабушка, — а мне прийти некуда. Тело мужа мне после исполнения приговора не отдали, похоронили неизвестно где. Мама с отцом умерли в блокаду и тоже лежат где-то в братской могиле. Когда разрешили вернуться, я первым делом пыталась узнать где, но ничего не вышло. Так и не получилось у меня проститься с родителями, ни с живыми, ни с мертвыми.

Дима молчал.

— Последние пару лет я часто здесь бываю. Не знаю, почему меня тянет именно сюда. Много заброшенных могил, наверное. Мне некуда идти, а к ним никто не приходит. Своего рода взаимопомощь. Вдруг администрация увидит мои цветочки, поймет, что могилка не бесхозная, да и не сровняет с землей еще годик-другой.

— Ну если даже имени не осталось…

— Не осталось, — бабушка достала из сумки сигареты и закурила, — но не он в этом виноват. Видишь, Дима, как по нам колесо истории проехалось, лишило нас родных могил, и я даже не знаю, было бы мне легче, если бы я могла их навещать.

Он хотел сказать, что тело — это всего лишь тело, но понял, что не нужно, и только осторожно, чтобы не свалиться со скамеечки, положил голову бабушке на плечо.

— С другой стороны, это в сущности был гуманный акт со стороны доблестных чекистов. — Бабушка с неженской силой затянулась и медленно выпустила дым в небо, к легким белым облачкам. — Нас с Нинелью выслали в трехдневный срок, не представляю, как бы я успела еще организовать достойные похороны. И кто бы Володю навещал, пока мы жили в Казахстане? Если вдруг для мертвых это что-то значит, он бы не знал, что мы с дочкой в ссылке, и грустил, что мы к нему не ходим. А если нет, то не все ли равно ему, где лежать?

— Мне было бы все равно.

— А ты думал об этом?

Дима улыбнулся:

— Думал, когда служил в армии, и точно знаю, если бы мой труп не вывезли и вы с мамой не смогли бы меня похоронить, то я бы любил вас ничуть не меньше.

Бабушка нашла его руку и крепко сжала:

— Спасибо, Дима.

Они посидели молча. Хлипкая скамейка чуть-чуть шаталась под ними, и Дима крепко упирался ногами в землю, сохраняя равновесие.

Солнце ласково грело, рядом было бабушкино костлявое, но уютное и родное плечо.

Дима снова закрыл глаза и подставил лицо нежному осеннему теплу.

Услышал, как шуршат на дорожке листья под чьими-то легкими шагами, и на минуту показалось, что это дед, погибший за много лет до его рождения, пришел к ним и встал за спиной. Дима даже на секунду почувствовал на своем плече призрачную невесомую руку.

— Ты становишься на него похож, — сказала бабушка.

Дима улыбнулся:

— Всегда же говорила, что я копия мамы.

— А с годами становишься вылитый дед. Не в чертах даже, а в движениях, в речи… Тоже у тебя одна бровь гладкая, а вторая с хохолком. И помнишь, когда учился писать, ты сразу взял ручку большим и средним пальцем, так же, как всю жизнь ее держал Володя.

— Но сейчас-то я держу как все.

— Это неважно, — бабушка решительно встала со скамейки, отчего Дима чуть не завалился, — пойдем.

На обратном пути они зашли в гастроном. Там пахло сахаром и чем-то еще приторным, не разберешь, такой аромат всегда стоит в магазинах, где есть кондитерский отдел. Бабушка купила полкило шоколадных батончиков и любимые вафли Димы «Снежок». Из-за жуткой начинки их, кажется, никто, кроме него, не любил в целом свете.

Так он и шел: в одной руке кулек из серой бумаги с конфетами, в другой — бабушкина ладонь. Будто провалился лет на двадцать назад, когда они с бабушкой любили так вместе погулять, поделиться секретами и обязательно купить что-нибудь к чаю. Отсюда, из воспоминаний, жизнь снова казалась счастливым и бесконечным полем.

Только перед самым домом он решился и спросил:

— Бабушка, а ты меня повела на кладбище зачем? Чтобы лишний раз напомнить мне, какой негодяй был дед Зои?

Она улыбнулась:

— Нет, Дима. Не за этим. Пора тебе почувствовать, что ты не пришел из ниоткуда и не уйдешь в никуда.

— Я почувствовал.

— Трудно это объяснить словами, но люди связаны незримой паутиной, все, кто был, кто есть сейчас и кто только будет. Жестокое время перерезало множество нитей, но наша чудом сохранилась, и ты должен думать, с кем дальше плести узор. Ответственность на тебе, Дима. С кем ты будешь, с кем наплодишь детей…

— Или с Зоей, или ни с кем, бабушка.

Она тяжело вздохнула: