Мужчина в тени

Зоя понурилась. Ей трудно было выносить сор из избы, только другого выхода она не видела. Родители так и не вернули паспорт, а теперь еще и телефон унесли к себе в комнату. Дима пару раз звонил, но в ответ слышал только требование «оставить нашу дочь в покое».

План держать связь через Колдунова был прост, но не безупречен с точки зрения субординации. Наставник, даже если он еще очень молодой, не должен служить телефонистом для своей ученицы. Потом, Яна Александровича, так же как и Константина Петровича, почти никогда не бывало дома.

Решили общаться через Лизу, а та для гарантии посвятила в проблему мать.

— Алла Александровна, мы постараемся не злоупотреблять, — промямлила Зоя.

— Да ради бога! — Лизина мама поднялась, поправила белый халат и повесила на шею фонендоскоп. — Ладно, девчонки, сидите, думайте, как Зою спасать, а я по вызовам сбегаю.

Алла Александровна слыла в родительской компании человеком чудаковатым, ибо работала участковым педиатром и слышать не хотела о том, чтобы перейти с этой медицинской передовой в какие-нибудь теплые и безопасные тылы, хотя связи мужа могли бы обеспечить ей любую синекуру. «Эта работа создана для меня, а я — для этой работы!» — неизменно отвечала Алла Александровна на все подобные предложения. Единственный блат, которым она воспользовалась, — это взяла себе участок, на котором жила сама. Знающие люди предостерегали ее от сего опрометчивого шага, потому что, если медик хочет спокойного, насколько это вообще возможно для медика, существования, никто из пациентов не должен знать, где он живет, а никто из соседей — что он медик.

Однако Алла Александровна злостно нарушала эту технику безопасности, щедро раздавая пациентам свой адрес и номер домашнего телефона. И вот странность, никакой непрекращающейся симфонии звонков в дверь и по телефону в квартире не наблюдалось. Самые беспардонные больные берегли своего любимого доктора и беспокоили только в по-настоящему тяжелых случаях.

Зоя приняла решение стать врачом по многим причинам, но пример Аллы Александровны был среди них не последней.

— Скоро буду, — сказала Лизина мама, — осталось мамашке больняк продлить и патронажик.

— Я тогда котлеты жарю?

— Жарь, Лизочка, жарь. — Алла Александровна надела куртку, шагнула к двери и вдруг остановилась. — Слушай, Зой, а ты не хочешь пока пожить у нас?

— Как это?

— Очень просто. У Борьки в кабинете постелим тебе, и живи, пока не решишь со своими.

— Но это неудобно…

— Паспорт неудобно у родной дочери отбирать! — гаркнула Алла Александровна. — Маринка дает, конечно, стране угля… Серьезно, Зоя, поживи, пусть мамка с папкой пока маленько охолонут, прикинут ситуацию. Уверяю тебя, ты никого не стеснишь, Борька в командировке, мне будет только приятно вечерком поболтать с коллегой, да и Лиза тоже не против, если ты, конечно, не станешь трогать ее любимую этажерочку.

Лиза энергично кивнула.

Зоя поблагодарила за предложение и сказала, что это будет нехорошо.

Алла Александровна только фыркнула и с размаху натянула на голову берет:

— А тут нет хорошего решения! Но ты учти, раз уж они встали на этот скользкий путь, то будут давить все сильнее и сильнее, пока не выдавят тебя на улицу. И куда ты пойдешь? К своему парню? Вот это точно без штампа в паспорте будет нехорошо.

— Теть Алла, да как я уйду? Родители ведь только счастья мне хотят.

— Да ясное дело! Только в самом благом деле есть линии, которые перепрыгивать нельзя. Дочка выходит черт знает за кого, прекрасно, выразим решительный протест! Не помогло, объявим бойкот! Опять мимо? Все равно выходит? Что ж… Никогда до самой смерти не будем общаться с ее мужем и новыми родственниками! Подобные меры я только приветствую, пожалуйста, сколько угодно. Но отбирать у совершеннолетнего человека паспорт… Нет, этого нельзя терпеть!

Лиза засмеялась:

— А если бы я захотела выйти черт знает за кого? Ты бы что делала?

Алла Александровна потрепала дочь по щеке:

— Да бог его знает, солнышко! Может, то же самое, что и Маринка, а ты бы тогда сбежала к Зойке под крылышко. Подружки и их мамашки как раз и существуют для того, чтобы протезировать здравый смысл, когда он отказывает у родных родителей. — Она положила Зое на плечо теплую, слишком большую для ее щуплого сложения руку. — Серьезно, куколка, поживи у нас. Переведи дух в спокойной обстановке и без давления подумай, надо ли тебе в этот брак. Заодно и родители твои в пустой квартире поразмыслят, стоит ли отрекаться от дочери ради каких-то древних и вообще чужих обид. Так вам будет легче прийти к согласию, или, как теперь говорят, к консенсусу.

С этими словами Лизина мама развернулась и помчалась вниз по лестнице.

— Я котлеты жарить, а ты давай топай за вещами, — сурово произнесла Лиза.

Зоя нахмурилась, еще сомневаясь, правильно ли будет принять приглашение. В принципе, она и так старалась бывать дома как можно меньше. В свободные дни допоздна гуляла с Димой, или шурша листвой темных осенних улиц, или ютясь на кухне Колдунова.

Иногда они вместе ходили в библиотеку и сидели до закрытия, порой за целый вечер обменявшись десятком слов, но это все равно было счастье.

Два-три раза в неделю она ходила на дежурства. Ее бы воля, вообще не покидала бы клинику, но приходилось учиться и ходить на занятия со свежей головой и в свежей одежде.

Дома обстановка действительно с каждым днем становилась все тяжелее. К сожалению, компромисс тут был невозможен, уступить должна была полностью одна сторона, а не каждая по чуть-чуть.

Родители требовали порвать с Димой, Зоя отказывалась.

И хуже всего, что они как бы не ссорились, не ругались, как бы по-прежнему были любящей и дружной семьей, но в каждом слове, каждом жесте подспудно сквозило горькое знание, что это больше не так. Любовь, наверное, никуда не делась, а доверие ушло.

* * *

Воскресным утром бабушка вдруг сказала:

— Дима, я хочу пойти на кладбище.

Он не сразу понял, переспросил.

— На кладбище, Дима. И хочу, чтобы ты пошел со мной.

— Но зачем? — он все еще не понимал.

— Просто пойдем, там объясню.

Дима знал, что с бабушкой лучше не спорить, поэтому быстро собрался.

Возле высокой, почти крепостной стены старухи торговали поздними цветами. Бабушка купила четыре белые хризантемы.

Дима все еще не понимал, куда и зачем они идут, поэтому просто подал всю мелочь, что нашлась у него в кармане, нищему.