Мужчина в тени

Сентябрь

Они вышли в хмурый осенний вечер. Темнело, загорались тусклые фонари, похожие на запоздалые подсолнухи, и дождь то ли шел, а то ли нет, скорее туча просто упала с неба на асфальт, и они проходили сквозь нее. Мелкая и холодная водяная пыль оседала на лицах, под ногами растекались черные зеркала луж.

— Замерзла? — спросил Дима, взяв Зою за руку. — Пальцы холодные.

— И у тебя. Холодные и мокрые, как свежие сосиски.

— Фу. Ну мне не страшно, а тебе руки надо беречь. Хочешь, пойдем к Колдунову погреемся?

— Нет, не хочу.

— Почему?

— Потому что, — фыркнула Зоя, — если я надоем ему у него дома, то он не станет заниматься со мной на работе. А хирургия, Дима, это все, что будет в моей жизни после того, как мы расстанемся.

— Мы не расстанемся.

— А как тогда?

Дима промолчал. Зоя тоже ничего не сказала, и они просто шли, взявшись за руки, по Невскому и хотели, чтобы этот путь никогда не кончился.

Они поравнялись с тем самым кафе, куда когда-то загнал их другой, сильный и шумный летний дождь. Дима притормозил:

— Зайдем?

— Нет.

— Почему?

— Потому что нельзя дважды войти в одно и то же кафе.

— А, ну да. Пойдем тогда в другое.

— В пирожковую на Восстания давай пойдем.

Они развернулись и зашагали обратно. Теперь шли быстро, потому что впереди возникла ясная цель. «Роскошь по нынешним временам, — хмыкнула про себя Зоя, — когда мы целыми днями слоняемся и не знаем, что делать».

— Мы не расстанемся, — повторил Дима, — знаешь, Зоя, если бы я верил в бога, мне было бы проще, наверное, выразить свои чувства…

— Ну да, бога конечно нет, но без него у нас, похоже, не обошлось.

— Да. Полное ощущение, что это он нас соединил. Иначе я не знаю, как сказать.

— Может, это тот дедок из библиотеки был богом? Помнишь, который нас на Неву послал целоваться?

Дима улыбнулся:

— Наверняка.

Они замолчали, вспоминая дни, когда счастье виделось вечным и безоблачным. Иногда казалось, что с первой встречи прошел миг, иногда — вся жизнь. Время менялось, то раздувалось, как мыльный пузырь, то лопалось.

В пирожковой, как всегда, было жарко и уютно пахло запекающимся тестом. С трудом найдя свободный столик со стульями, они взяли по стакану кофе цвета верблюжьей шерсти и по паре булочек с сахарной пудрой. Зоя знала, что от этих булочек у нее вырастают белые усы, и это, наверное, не очень приятное зрелище для молодого человека, но булочки были такие вкусные, что стоило рискнуть.

— Я думаю, что они скоро поймут… — Дима под столом крепко пожал ее коленку.

— Ну мои пока что даже не начинали. — Откусив добрый кусок булочки, Зоя быстро вытерла губы салфеткой, которые тут были нарезаны экономными треугольничками.

— Мои тоже.

Зою вдруг зазнобило, то ли от резкого перехода с холода в тепло, то ли просто от волнения.

— Может, они быстрее помирятся, если мы распишемся и начнем жить сами, — сказала она, — снимем самую дешевую комнатуху, и все. Если денег не будет хватать, устроюсь медсестрой на полставки. Не пропадем.

— Ты предлагаешь порвать с родителями?

— Это долго не продлится. Они же нас любят. Поскучают немного, а там поймут, что были неправы, и помирятся.

— Не факт.

— Как раз факт. Это же родители.

— Вот именно. Зоя, пойми, у моей мамы и бабушки никого нет, кроме меня. Они посвятили мне свои жизни в буквальном смысле этого слова, а теперь, если мы поженимся, получится, будто мне девушка дороже, чем родная мать.

Зоя очень хотела есть, но нельзя говорить о серьезных вещах с сахарными усами. Она отдернула руку от булочки и сказала:

— Это их выбор, не твой. Если бы ультиматум поставила я и ты бы выбрал меня, тогда да, тогда ты предатель первого сорта, но я-то готова быть самой почтительной и любящей невесткой. И родители мои, кстати, тоже в принципе не прочь пойти навстречу, потому что думают о моем счастье, а не о старых обидах.

Дима вдруг убрал руку с ее коленки:

— Прости, Зоя, но ты сама понимаешь, что сейчас сказала?

— А что я сейчас сказала?

— Представь, что мы с тобой поженились, а потом некто подвел меня под расстрел, а тебя с маленьким ребенком выгнал не просто на улицу, а вообще из города. А потом встретил тебя как ни в чем не бывало и заявил, что нечего вспоминать старые обиды. Ты как на это отреагируешь?

Сердце Зои сжалось от предчувствия тоски. Прошлое поднималось со старых, будто утопленных в крепком чае фотографий, выскальзывало из потертого кожаного портфеля с латунным замочком, с которым до самой смерти ходил дед, стекало с пожелтевших и пыльных архивных страниц и холодным стальным клином вторгалось в их с Димой настоящее и будущее.

— Ни я, ни мои родители ничего плохого не сделали твоим, — отрезала она, — а деда я любила. Он меня фактически растил. На балет водил, и вообще был мой лучший друг, так что я тоже не прямо сразу разбежалась верить твоей бабушке.

— Так она лжет, по-твоему?

Зоя пожала плечами:

— Откуда я знаю? Может, она что-то неправильно поняла, ну и вообще, конечно, тогда ей трудно было сохранять хладнокровие и объективно разбираться, кто прав, кто виноват. Я знаю только одно — дед был честный и благородный человек, он здесь провел всю блокаду. Кстати, а твоей бабушке не приходило в голову, что, может, мой дед ей жизнь спас? Не выслали бы ее, так она бы здесь умерла от голода.

— Очень сомнительный аргумент, Зоя, — сказал Дима сухо.

— Ну а мой дед тут был и не каких-то липовых врагов народа изобличал, а ловил настоящих бандитов. Знаешь, скольким людям он спас жизнь? Наш сосед дядя Сережа остался жив только потому, что дед с ним последней коркой делился. Знаешь, тогда часто бывало, что родители уже погибали от голода, а дети оставались еще живы, так вот мой дед сам еле передвигался, а обходил квартиры и находил таких детей. Он честно служил стране и людям, что бы там ни говорила твоя бабушка.

Дима молчал и смотрел куда-то в сторону. Стальной клин из прошлого врезался в живую ткань их любви все глубже и безжалостно рвал ее.

Зоя больно ущипнула себя за бедро, надеясь, что ей снится и эта пирожковая, и Дима, и серая тоска, затопившая сердце.

— Знаешь, Дима, а почему если мы любим друг друга, то я должна во всем с тобой соглашаться? — процедила она, вставая со стула. — Мы не знаем, кто прав, и никто этого не знает, почему я должна сразу встать на твою сторону?

— Не должна.