Страница 28 из 64
В самолёте было прохладно, поэтому Сеня после взлёта перебрался ко мне на коленки. Я попросила плед и он дремал. А у меня сна не было ни в одном глазу. Когда мы приземлились дома, я тут же вызвала бизнес-такси. Решила вместо квартиры ехать в гостиницу. Просто потому, что надо было закинуть вещи — и плевать вообще на всё. Потом разберёмся, что да как. А заезжать в квартиру — это значит обживаться.
Первое, что я сделала после того, как мы закинули вещи — объяснила всё Арсению: что произошло, как произошло и что мы едем знакомиться с бабушкой, с дедушкой. Дедушка очень болеет и надо его поддержать. Арсений был добрым ребёнком. Он на всё это кивал, переспрашивал, уточнял. Мне приходилось иногда говорить немного больше, чем стоило бы, но я не считала, что совершаю ошибку.
В больнице мы оказались в районе десяти утра. Я назвала фамилию отца.
— Время для посещения ещё не начато. — Злобно произнесла женщина в регистратуре.
Я тяжело вздохнула.
— Это частный порядок. — Произнесла я таким тоном, которым обычно Баринов продавливал людей. — Мне не интересно, что у вас не начато посещение. Я приехала к отцу.
Регистраторша запаниковала.
— Не хотите пустить меня в отделение — пустите меня к лечащему врачу. — Тихо произнесла я, давя вот как раз-таки спокойствием и расчётом.
Это пугало людей, когда они видели перед собой очень уверенного в себе человека.
Лечащий врач принимал на третьем этаже. Звали Вадим Георгиевич.
— Ну, что я вам могу сказать. Судя по тому, как у нас шло всё лечение сейчас состояние вашего отца логичное.
— Скажите, как-то могло иначе идти это лечение? Мы могли как-то ускорить весь процесс? И чего нам сейчас ожидать?
— Могли ускорить процесс. Но, как я понял, такой возможности не было.
И здесь у меня внутри всё заверещало, завизжало, зарычало.
Я её убью!
Серьёзно.
— Проводите меня к отцу. — Попросила я и глубоко вздохнула.
Я шла к палате на негнущихся ногах. Когда до неё оставалось около метра, я разглядела в сухонькой миниатюрной женщине свою маму.
Слёзы потекли из глаз.
— Катя. — Дрожащими губами произнесла мать.
Я спустила Арсения с рук.
29.
Мама изменилась. Я помнила её другой — более лёгкой. Сейчас на меня смотрела женщина, у которой произошло самое большое горе.
— Катя, ты такая красивая. — Тихо шепнула мама, не в силах подняться со скамейки.
Арсений, как самый настоящий джентльмен, подошёл и протянул руку.
— Здравствуйте. — Произнёс очень серьёзно сын.
И у мамы из глаз потекли слёзы.
— Здравствуй, мальчик. Здравствуй, хороший. — Шепнула она.
Арсений представился:
— Сеня.
— Очень приятно. А я...
— Бабушка. Мне мама объяснила всё. — Миную череду непонятных вопросов и разговоров, обрубил Арсений.
Мама потянувшись, пожала его ладошку. Арсений взмахнул свободной рукой и мама поняла, что надо обняться. А обняв Арсения, уткнулась ему в шею носом. Её плечи задрожали. Я приблизилась, села рядом. Арсений пересел ко мне и мама наклонившись, прижалась к моему плечу щекой.
— Катя... Катя... Как я скучала.
— Я тоже.
От неё пахло, как тогда — ромашка и сирень. Она была всё той же моей мамой.
Такой же, как я её помнила, несмотря на то, что внешность годы изменили,
поправили. Морщины более глубокие нарисовали.
— Я так перед тобой виновата...
— Я тоже виновата. — Шепнула я и зажмурила глаза.
Потому что понимала, что надо было наплевать на всё. Надо было в какой-то
момент сорваться и приехать. Получить, возможно, отповедь, получить крики и
снова дурацкое осознание, что я никому не нужна. А может быть, всё было бы
иначе и меня бы обняли, сказали о том, что очень скучали. Но, несмотря на то, что,
казалось бы, есть все возможности для такого общения, я боялась. Страх — это
самое сильное, что может остановить.
Я боялась.
— Я так по тебе скучала, Катя. Мне так тебя не хватало. Мне так страшно было.
Я сжала мамину ладошку и шмыгнула носом.
— Мне тоже страшно было. Я думала, что умерла для вас.
— Нет, нет, Катюш! Нет!
Я забыла её голос. Сейчас воспоминания просыпаясь, говорили о том, что это
самая сладкая песня — её голос.
— Просто знаешь... до тебя не дозвониться.
— Я не знаю, почему вы не могли до меня дозвониться. — Честно призналась я. —
Я до вас тоже не могла дозвониться. Мы приехали в Россию, наверное, с полгода
как. Я очень хотела увидеться. А трубку никто не брал.
— Нам не звонили.
Я глубоко вздохнула, не желая сейчас перетряхать грязное бельё, понимая, что сейчас не то время, не тот момент, и что должны звучать другие слова.
— Я тебя люблю. — Шепнула я.
Арсений прижавшись ко мне, тут же кивнул, поддерживая, объясняя, что мы любим.
— И, наверное, девочки бы тоже хотели познакомиться.
Мама ещё сильнее заплакала. А мне стоило титанических трудов просто не поддаться сейчас эмоциям.
— Катя, Катя, столько времени. Столько лет. А Влад?
Я сильнее сдавила её ладонь.
— Мы с Владом разведены.
И почему-то говорить матери, которая вдруг у меня появилась, о том, что у меня всё получилось не так, как я хотела, не так, как у меня было в мечтах — было больно. Вот как раз сейчас, наверное, я понимала: мы с Владом не справились. Я не справилась. Я была, наверное, какой-то не такой. Я была, наверное, для него чем-то меньшим, чем он для меня. Поэтому у него появилась другая женщина. Я не знала, что ещё подумать.
И мама горько плакала, прижимаясь к моему плечу.
— Но всё в порядке. Всё действительно в порядке, мам. — Прошептала я. — Где Клара?
Мама встрепенулась, подняла на меня глаза.
— Во Владивостоке.
Я склонила голову к плечу.
— Почему? Почему она не здесь?
Мама пожала плечами.
— Она давно уехала.
— Насколько?
Мама растерялась и прикусила нижнюю губу.
— Ну, лет десять она как решила переехать. Пока переехала, пока туда-сюда моталась… Вот, лет пять она уже, наверное, не приезжала. Хотя нет, может быть, меньше. Не помню точно.
— Она говорила, что мы общаемся?
Мама покачала головой.
— Я просила её, чтобы она помогла наладить нам отношения. Я очень сильно просила.
Она ничего не говорила. Я была той самой Катенькой, которая не могла плохо подумать о своей сестре. Хотя, скорее всего, это и было самой настоящей правдой.
У мамы глаза мокрые. Ресницы светлые, короткие.