Страница 83 из 116
Глава 37
Алекс
Кристина сидела напротив меня — прямая, собранная, с лицом, которое не выдавало ничего. Профессиональная маска. Я знал эту маску. Носил такую же.
Кофейня на Патриарших — маленькая, полупустая в будний полдень. Два капучино на столе. Её — нетронутый. Мой — третий за час.
— Повтори, — сказал я.
Она повторила. Спокойно, методично, как зачитывала список покупок. Только пальцы выдавали — длинные, с безупречным маникюром, они вцепились в салфетку и рвали её на полоски. Маленькие, ровные, одинаковые полоски. Контроль — даже в разрушении.
— Вернов выходит на совет директоров через неделю. У него есть документы — поддельные, но убедительные — о том, что твой отец уводил деньги из фонда. Если документы попадут в прессу до заседания, совет проголосует за отстранение. А дальше — Вернов входит как «кризисный управляющий» и...
— И забирает всё, — закончил я.
— Да.
Тишина. За окном прошла женщина с коляской. Голуби дрались из-за хлебной крошки. Мир продолжал вращаться, не подозревая, что в маленькой кофейне на Патриарших два человека обсуждали, как не дать одному мерзавцу уничтожить целую семью.
— Откуда ты знаешь? — Спросил я.
Кристина посмотрела на меня. Впервые за весь разговор — прямо, без уклонения.
— Потому что я должна была помочь ему это сделать.
Я молчал. Ждал.
— Мистер Икс — это посредник Вернова. Голос по телефону. Изменённый, анонимный. Он связался со мной три месяца назад. Знал про мамин долг. Знал всё. — Она сглотнула. — Сначала — задание было простым. Подобраться к тебе. Узнать о бизнесе. Потом... потом он сказал использовать Софию.
— Софию.
Моё имя прозвучало ровно. Внутри — не ровно. Внутри — ледяной ожог, от которого перехватывает дыхание.
— Он знает про вас, — продолжала Кристина. — Знает, что она — твоё слабое место. Хотел, чтобы я подобралась к ней. Вошла в доверие. Нашла рычаг.
— И ты...
— Я пришла к тебе. — Она выпрямилась. — Вместо того чтобы подобраться к ней — я пришла к тебе. Рассказать. Всё.
Я смотрел на неё — на эту женщину, которая когда-то использовала меня, предала меня, сломала что-то, что я с трудом собрал обратно. И которая сейчас сидела передо мной с разорванной салфеткой в пальцах и говорила правду. Может быть — впервые.
— Почему? — Спросил я.
— Потому что... — она замолчала. Пальцы остановились. Последняя полоска салфетки лежала на столе, ровная, белая, как маленький флаг капитуляции. — Потому что я устала. Потому что мама заслуживает лучшего, чем дочь-шпионку. И потому что ты... — она подняла глаза, — ты был единственным человеком, который смотрел на меня без расчёта. Пока я не испортила всё.
Я допил кофе. Холодный. Горький. Правильный вкус для этого разговора.
— Что тебе нужно? — Спросил я.
— Защита для мамы. Он знает наш адрес.
— Будет.
— И... — она помедлила. — Прощение. Когда-нибудь. Не сейчас.
Я не ответил. Не потому, что не хотел — потому что не мог. Прощение — это не кнопка, которую нажимаешь. Это дорога, длинная, кривая, с ямами. Я был где-то в начале этой дороги, и конца не видел.
— Я свяжу тебя с нашим юристом, — сказал я. — Маму перевезут. Сегодня.
Кристина кивнула. Встала. Взяла сумку — дорогую, напрокат, как и серьги, как и вся её жизнь, собранная из чужих вещей и чужих ожиданий.
— Алекс.
— Что?
— Она — хорошая. София. — Пауза. — Лучше, чем я.
Она ушла. Колокольчик на двери звякнул — тонко, прощально.
Я сидел. Смотрел на два капучино — мой пустой, её полный. На горку салфеточных полосок. На телефон, который лежал на столе экраном вниз.
Перевернул.
Пропущенный вызов. София. Двенадцать минут назад.
Сердце — в горло. Мгновенно, без предупреждения, как удар, которого не ждёшь.
Я набрал номер. Гудок. Второй. Третий.
«Абонент недоступен...»
Набрал снова. Снова — длинные гудки, и каждый — как удар метронома, отсчитывающего время, которого у меня всё меньше.
Она не брала трубку.
Двенадцать минут. Она позвонила двенадцать минут назад — пока я сидел с Кристиной, пока слушал про Вернова, про шантаж, про «используй рыжую». Она позвонила — и не дозвонилась. И теперь не брала трубку.
Совпадение?
Нет. Не с моей удачей. Не с моей проклятой, ядовитой удачей, которая подбрасывала мне катастрофы с регулярностью часового механизма.
Она видела. Кто-то сказал ей. Или — хуже — она видела сама. Меня и Кристину. В кофейне. За столиком. Два капучино. Склонённые головы.
Со стороны — как свидание.
Чёрт.
Я ехал через город — быстро, агрессивно, перестраиваясь так, что таксисты сигналили и крутили пальцем у виска. Плевать. Плевать на всё — на правила, на штрафы, на то, что отец говорил: «Северовы не теряют голову». Я терял. Прямо сейчас. С каждой минутой, пока она не отвечала, я терял — голову, контроль, рассудок.
Набрал снова.
«Абонент недоступен...»
Ещё раз.
«Абонент...»
Я ударил по рулю. Костяшки — те самые, ободранные, которые она целовала неделю назад — отозвались болью. Хорошей болью. Понятной. Не той, что грызла изнутри — неопределённой, удушающей, от которой хотелось выть.
Сообщение.
«Я еду к тебе. Не уходи. Пожалуйста».
Отправлено. Доставлено. Не прочитано.
Её общежитие было в двадцати минутах. Я доехал за двенадцать.
Поднялся на третий этаж. Коридор — узкий, с линолеумом, который помнил ещё Брежнева. Запах — общепит, стиральный порошок, чьи-то духи. Дверь — номер 307. Деревянная, с облупившейся краской и наклейкой группы, которую я не знал.
Я постучал.
Тишина.
Постучал снова. Громче.
— София.
Ничего.
— Соф, я знаю, что ты здесь. Открой.
Шаги. Лёгкие, босые по полу. Щелчок замка. Дверь открылась — на ширину ладони.
Её лицо — в щели. Бледное. Без макияжа. Глаза — красные, но сухие. Она уже отплакала. Плакала без меня, одна, и от этой мысли у меня сжалось всё.
— Что тебе нужно? — Спросила она.
Голос — ровный. Холодный. Тот голос, который она использовала на сцене, когда играла женщин, которые уже всё решили. Женщин, у которых внутри — пепел.
— Впусти меня, — сказал я.
— Зачем?
— Потому что мне нужно тебе кое-что рассказать.
— Ты уже рассказал достаточно. Два капучино. Кристина. Очень мило.
Значит, видела. Или ей рассказали. Неважно — результат один.
— Это не то, что ты думаешь.
Она рассмеялась. Тихо, сухо — как шелест бумаги.