Страница 5 из 116
Глава 3
София
Студия Вершинина занимала полуподвал бывшего купеческого дома — низкие потолки, кирпичные стены, выкрашенные в чёрный, деревянный пол, истёртый поколениями актёрских ног. Пахло пылью, старым деревом и амбициями. В узком коридоре перед дверью в репетиционный зал сидели девочки — четырнадцать претенденток на роль Нины, вытянувшиеся в ряд на жёстких стульях, как бусины на нитке.
Я влетела в коридор в девять пятьдесят три. Запыхавшаяся. С кофейным пятном на платье. С растрепавшимися волосами. С пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем.
Машка Громова — четвёртый курс, безупречный пучок, безупречная осанка, безупречно ироничный взгляд — посмотрела на неё и приподняла бровь.
— Ковалёва. Трудное утро?
— Нормальное, — ответила я, плюхаясь на свободный стул.
— У тебя на платье...
— Я знаю.
Машка пожала плечом и отвернулась. Соседка слева — Аня Берг, второй курс, талантливая, нервная, грызущая ногти — наклонилась ко мне.
— Ты в порядке? — шёпотом.
— Великолепно.
— У тебя руки трясутся.
Я посмотрела на свои руки. Действительно дрожали.
— Это адреналин, — сказала она. — Или кофеин. Или ярость. Одно из трёх.
Дверь в зал открылась. Вышла ассистентка — Полина, аспирантка, вечно в чёрной водолазке и с папкой в руках.
— Ковалёва? София Ковалёва?
— Да.
— Вы следующая.
«Следующая» - я думала, что буду позже — по алфавиту, или по курсу, или по какому-то другому принципу, который дал бы мне время отдышаться, вытереть пятно, привести мысли в порядок. Но нет. Вселенная решила иначе.
Я встала. Ноги — ватные. Сердце — где-то в горле. Пальцы — всё ещё дрожат.
Я вошла в зал.
Чёрные стены. Деревянный пол. Один прожектор — белый круг света посреди пустого пространства. За столом в глубине — три фигуры: Игорь Вершинин, художественный руководитель, шестьдесят лет, серебряная грива, орлиный нос, глаза, в которых одновременно жили доброта и безжалостность; Тамара Львовна, педагог по сценической речи, маленькая женщина с голосом, способным заполнить стадион; и кто-то третий — мужчина лет тридцати пяти, которого я не знала, в тёмном пиджаке, с блокнотом.
— София Ковалёва, второй курс, — объявила Полина и закрыла дверь.
Вершинин поднял голову. Его взгляд скользнул по ней — от растрепавшихся волос до кофейного пятна на платье — и остановился на лице.
— Монолог Нины, четвёртый акт, — сказал он.
Я вышла в круг света. Прожектор слепил. Зал за его пределами казался бесконечной темнотой — и где-то в этой темноте сидели три человека, которые решали мою судьбу.
Я закрыла глаза.
Вдох — четыре счёта. Выдох — шесть.
Спасибо, Бэлла.
И вдруг — вспышкой — лицо. Тёмные глаза. Дьявольская искра. Ленивая улыбка.
«Ты так красиво злишься».
И следом — мамин голос:
«Сонечка, у нас беда». И лужа на полу кухни. И четыре тысячи, которые она не может себе позволить. И пятно на платье. И пятнадцать девочек за дверью, у которых — у некоторых — папы спонсируют постановки.
Ярость.
Она была мне знакома. Она жила во мне давно — тихая, постоянная, как подземный огонь. Ярость на мир, который не давал шансов просто так. Ярость на отца, который ушёл, когда мне было шесть. Ярость на мать, которую я любила так отчаянно, что иногда задыхалась. Ярость на себя — за то, что хочу слишком многого.
Нина Заречная тоже была в ярости. Нина, которая мечтала о славе и получила разбитое сердце. Нина, которую использовали, бросили, сломали — но не уничтожили. Нина, которая вернулась.
- Я — чайка. Нет, не то.
Я открыла глаза.
— Я — актриса, — произнесла я. Не как реплику. Как признание. Как клятву. Как выдох.
И дальше — понеслось.
Слова Чехова выходили из меня, как будто я писала их сама, — наполненные болью, надеждой, упрямством и тем особым отчаянием, которое рождается, когда ты уже всё потерял и терять больше нечего. Голос дрожал — но не от страха, а от силы, которую я едва сдерживала. Руки — те самые дрожащие руки — стали руками Нины, и они говорили на своём языке: сжимались в кулаки, разжимались, тянулись к свету.
- Когда я думаю о своём призвании, то не боюсь жизни. – Я сказала это и поняла, что плачу. Не заметила, когда начала. Слёзы текли по щекам — тёплые, настоящие, — и я не стирала их, потому что Нина бы не стала.
Монолог закончился.
Тишина.
Та тишина, которая бывает в зале, когда никто не дышит.
Потом — Вершинин откинулся на спинку стула и медленно снял очки. Тамара Львовна что-то записала в блокноте. Мужчина в пиджаке смотрел на меня не мигая.
— Спасибо, — сказал Вершинин. Голос ровный. Лицо нечитаемое. — Результаты вывесим в пять часов.
Я кивнула. Вышла из круга света. Дошла до двери. Открыла. Закрыла за собой.
И только в коридоре, прислонившись к стене, позволила себе выдохнуть.
Аня Берг, всё ещё грызущая ногти, посмотрела на меня снизу вверх.
— Ну как?
— Не знаю, — честно ответила я. — Кажется, я плакала.
— Это хорошо или плохо?
— Понятия не имею.
В пять часов список вывесили на двери репетиционного зала. Двадцать девочек столпились в узком коридоре, вытягивая шеи. Кто-то ахнул. Кто-то выругался. Кто-то тихо заплакал.
Я стояла позади всех — слишком высокая, чтобы прятаться, слишком напуганная, чтобы подойти. Потом Аня обернулась, нашла меня взглядом — и улыбнулась. Широко, открыто, без зависти.
— Ковалёва! — Крикнула она. — Иди сюда!
Я протиснулась сквозь толпу. Нашла список. Нашла строчку.
«Нина Заречная — Ковалёва С. А.»
Я перечитала три раза. Буквы не менялись.
Потом достала телефон и набрала Бэллу.
— Бэлла, — сказала я, и голос был совершенно спокойным, потому что настоящие землетрясения происходят тихо. — Бэлла, я — Нина.
Визг в трубке был таким громким, что Аня рядом вздрогнула.
Я вышла из полуподвала в сентябрьский вечер. Солнце висело низко, золотя фасады, и мир казался другим — ярче, добрее, полнее. Театральный переулок был почти пуст. Пахло осенью и возможностями.
Я шла, и улыбка не помещалась у меня на лице. Я хотела смеяться, хотела бежать, хотела позвонить маме и сказать: «Я получила роль, мам, я — Нина Заречная, слышишь?» — и знала, что мама заплачет, и скажет: «Я знала, Сонечка, я всегда знала», — и это будет правдой и неправдой одновременно, как всё у мамы.
Я уже достала телефон, уже нашла мамин номер — и тут подняла взгляд.